Устройства для чтения электронных книг

Главная » книги »  Ирина Мельникова » Ржавый Рыцарь и Пистолетов    - г.

добавить в избранное
Cкачать FB2
читать txt скачать txt
читать pdf скачать pdf
скачать epub
скачать mobi

Ирина МЕЛЬНИКОВА

РЖАВЫЙ РЫЦАРЬ И ПИСТОЛЕТОВ

Дине Будариной, Константину Цитлидзе, Юрию Лалетину с любовью и благодарностью за дружескую поддержку и участие.

Автор

Все расхищено, предано, продано,

Черной смерти мелькало крыло,

Все голодной тоскою изглодано,

Отчего же нам стало светло?

И так близко подходит чудесное

К развалившимся грязным домам…

Никому, никому не известное,

Но от века желанное нам.

Анна Ахматова

Автор романа серьезно предупреждает: все его герои абсолютно вымышлены, все их поступки и случившиеся события исключительно на совести автора и его буйной фантазии. Простите, но он не виноват, если кто-то узнал себя! Такова жизнь, братцы и сестры!

Всем, кого недолюбили…

Глава 1

Чернота, чернота кругом… Только сполохи далеких зарниц освещали ей путь в длинном и пустом коридоре. Хотя нет, это совсем не коридор. Над головой нависло низкое, усыпанное звездами небо. Кажется, протяни руку — и достанешь до самых крупных из них. Она и впрямь протянула руку, и одна звезда вдруг сорвалась с небосвода и полетела, прочертив за собой огненный след… Казалось, звезда падает прямо на нее. Сердце замерло от ужаса, она понимала, что надо бежать, бежать… Ноги приросли к земле, и она закричала от безысходности, осознав, что через мгновение ее не станет… Но звезда уже лежала в ее руке… Холодная и безжизненная. И не звезда это была, а огромный бриллиант, подобный она видела недавно в Алмазном фонде, однако, как ни старалась, не могла припомнить его название. Вроде бы он украшал одну из диадем императрицы… Однако там он был не один, а в компании с изумрудами и дюжиной своих собратьев, только меньших по размеру… И тут она увидела ту самую диадему. Она валялась у ее ног, как самая обыкновенная вещица, дешевая, украшенная стразами безделица. Но камни сверкали и переливались, отсвечивали на каменных стенах коридора цветными радугами, подтверждая ее баснословную ценность.

Страх исчез, на смену ему пришло любопытство. Она подняла диадему, надела на голову. И та пришлась ей впору. Тотчас она увидела себя со стороны, словно кто-то поднес и поставил перед ней огромное, без оправы зеркало. Тяжелое бархатное платье с длинным шлейфом облегало статную фигуру. Темные волосы были уложены в старинную, высоко взбитую прическу с буклями на висках. И диадема в них смотрелась кстати, словно заняла давно ей положенное место…

— Отдай! — раздалось тихое за ее спиной.

Она быстро оглянулась. Никого! И спрятаться негде. Коридор был прямым, без поворотов и изгибов. Она опять услышала это тихое «Отдай», произнесенное с явной угрозой. Голос, казалось, шел из стены. Она сделала шаг, другой и увидела старуху, сгорбленную, с клюкой, которая внезапно, как изображение на старой фотопленке, проявилась на фоне стены. Ее маленькие злобные глазки отсвечивали в темноте красными огоньками. Бабка погрозила ей клюкой и выкрикнула пронзительно:

— Отдай, греховодница! Иначе пропасть тебе в геенне огненной!

— Не отдам! — выкрикнула она в ответ и прикрыла диадему руками. — Мое это! Моя звезда…

— Сука ты, — сказала вдруг бабка голосом известного критика Аристарха Зоболева и добавила уже хриплым баском Паши Лайнера: — Век свободы не видать, мама родная!

Подхватив за края юбки своего роскошного платья, она опрометью кинулась вперед по коридору. Позади гремели чьи-то шаги, кто-то сипло ругался матом и зловонно дышал ей в спину. Но она мчалась изо всех сил, будто решила поставить мировой рекорд скорости, и молила об одном: только бы не споткнуться, не растянуться на полу, не по-, терять диадему…

Вдруг впереди мигнул лучик света, и она увидела низкую дверь в конце коридора. Дверь была обита старым байковым одеялом и чуть приотворена. И она поняла, что дверь открыта для нее. Рванула ручку на себя и шагнула в облако, которое окутало ее с головы до ног. Она почувствовала, что парит в воздухе, а на душе вдруг стало легко-легко и спокойно. Исчезли жуткие звуки погони за спиной, и она сделала новый шаг в глубь баньки. А это действительно была банька. Чистая деревенская, с кедровым полком и развешанными по стенам березовыми вениками.

На деревянной лавке перед ней сидел человек, завернутый в белую простыню. Она охнула, испугавшись вдруг своей наготы перед незнакомым мужчиной, и вдруг заметила, что тоже закутана в простыню. Но диадема, в отличие от платья, странное дело, не исчезла, сидела на голове как влитая, только прическа изменилась, стала прежней, а-ля Ирина Хакамада.

— Радость моя, здравствуй! — сказал тихо человек, и она опять охнула, но уже радостно, узнавая и не веря себе.

— Ржавый Рыцарь! Ты здесь?

Она бросилась к нему, упала на колени, прижалась щекой к его ладони. Та была холодной как лед, хотя в бане было жарко, очень жарко.

— Девочка моя, — сказал он ласково, — не плачь!

— Я не плачу, — соврала она, хотя слезы хлынули потоком.

— Ты — сильная, — сказал он ласково, — ты справишься.

Человек поднялся на ноги. Он был чрезвычайно худ и высок ростом. Длинные седые волосы стягивала на лбу черная траурная повязка. Он положил ей ладонь на голову, туда, где только что была диадема.

— Не предавай память. — Голос его прервался. Она схватила его за руку, но поймала пустоту.

— Не уходи! — закричала она не своим голосом. — Ржавый Рыцарь, миленький, не уходи!.. — И проснулась.

Лицо, ладонь, что она держала под щекой, подушка — все было мокрым от слез. В номере невыносимая духота, а может, у нее просто поднялась температура? Ведь с вечера ее долго трясло в ознобе, пока она не хлебнула из плоской фляжки, которую всегда брала с собой в поездки.

Даша подняла голову. Форточка была открыта. Видно, все-таки вставала ночью. Но она не помнила ничего, все перебил этот сон…

Серый сумрак сочился сквозь окна. Господи! Ржавый Рыцарь — вспомнила она и быстро опустила ноги с кровати. Рука потянулась к телефону, палец привычно крутанул наборный диск.

— Алло? Кардиология? — спросила она севшим после сна голосом. — Я хотела узнать… Арефьев Дмитрий Олего…

— Скончался, — равнодушно ответила трубка прокуренным голосом дежурной медсестры. — В четыре часа отмаялся, горемычный…

Трубка выпала из рук. Даша некоторое время сидела, тупо уставившись в одну точку. Болтавшаяся на шнуре трубка исходила частыми гудками, а в ее голове звенела, ныла, стонала скрипичная струна. Даша прижала пальцы к вискам. Струна, взвизгнув, лопнула, и слова застучали молоточками в ее голове, его последние слова. Та самая фраза, которую она слышала во сне… «Не предавай память… Не предавай… Не предавай…» Голос Ржавого Рыцаря метался по комнате, а может, это металась она, Даша Княгичева, жалкая, беспомощная баба, осознавшая свое одиночество в этом огромном, беспощадном мире. Она рвала на себя оконную раму, не замечая, что та намертво забита огромным гвоздем. Ей не хватало воздуха, она задыхалась… Но вид этого кривого гвоздя неожиданно вернул ей здравый смысл.

«Что я делаю?» — пронеслось в голове. Она подошла к столу, достала из сумки записную книжку, нашла телефон Союза писателей. Затем взглянула на часы. Восьмой час… Вряд ли дозвонишься… Но, к ее удивлению, трубку взяли сразу. Незнакомый женский голос деловито сообщил, что с телом Дмитрия Олеговича Арефьева можно проститься завтра в здании городского музея с одиннадцати до шестнадцати часов дня. Потом его отвезут в Сафьяновскую, бывшую казачью станицу, где он жил в последнее время, там состоится гражданская панихида и отпевание в местной церкви. Похоронят его тоже на местном кладбище рядом с могилой дочери. Все это союзписательская дама сообщила деловито, по-будничному сухо, казалось, ей было не впервой провожать в последний путь великих русских писателей.

— Спасибо, — тихо сказала Даша, хотя с языка рвались совершенно другие слова. Горькие, несправедливые… С трудом, но она сдержалась, ведь эта женщина ей совсем не знакома, возможно, подобным образом она пытается скрыть свое горе. Даша представить себе не могла, чтобы кто-то мог сейчас испытывать иные чувства. И женщина на том конце провода, видно, поняла ее состояние, потому что спросила уже другим голосом, скорбным и до боли знакомым:

— Вы кто? Родственница? — Это была Мира, секретарь Дмитрия Олеговича, но что она делает в Союзе, порог которого уже лет десять не переступала ее нога после того непотребного, злобного письма, подписанного сворой негодяев, смевших называть себя писателями? Однако в равной степени ее ненависть распространялась и на Дашу, потому что она знала об их отношениях с Арефьевым гораздо больше, чем кто-либо другой…

Но сейчас она явно не узнала ее. И Даша не решилась представиться.

— Просто читательница, — произнесла она глухо, — мои соболезнования…

— Дама, — голос Миры вновь стал сухим и бесцветным, — я понимаю ваши чувства. Но вы не одиноки в этом. Не занимайте телефон.

Даша поспешно опустила трубку на рычаг. Она так и не поняла, узнала ее Мирка или нет. Похоже, не узнала, но обращение «дама»? Слишком знакомо это прозвучало… Уничижительный тон, презрительные интонации. Именно так зловредная секретарь Арефьева обращалась к ней при встрече: «Эта дама… Вы, дама… Дама в шляпе…»

— Крыса! — выругалась Даша. — Старая вонючая крыса!

Она потянулась к начатой пачке «Мальборо», но вспомнила вдруг свой зарок не курить больше двух сигарет в день и ни в коем случае на пустой желудок. Под ложечкой тотчас заныло, Даша поняла, что от голода, потому что последний раз она ела вчера в самолете, то есть почти двадцать часов назад. Она открыла холодильник и тупо уставилась на его полки. Пластиковая бутылка с местной минеральной водой, пакетики сока, несколько флаконов в боковом отделении. Она перебрала их. «Мартини», коньяк «Московский», виски… Странное сочетание, хотя… вполне обычный гостиничный набор. Где ж все-таки пельмени? Она приобрела их, чтобы сварить на ужин, потому что знала — в номере есть крохотная кухонька, но забыла про все, лишь перешагнула его порог. Тогда звонил телефон, и она бросилась к нему, но лучше бы не подходила…

Даша огляделась по сторонам. Так и есть. Яркий пакет валяется в прихожей у порога. Она заглянула в него. Пельмени, естественно, превратились в безобразное месиво, которое она, брезгливо сморщившись, отправила в мусорное ведро. Следом полетел пластиковый контейнер с дурно пахнущим салатом оливье и пакетик прокисшего в жаре молока. «Вот и позавтракала», — мрачно констатировала она и тут вспомнила, что в стоимость номера входит завтрак или ужин по усмотрению жильца. Она нашла в списке, висящем на самом видном месте над телевизором, телефон гостиничного ресторана и заказала еду в номер.

К ее несказанному удивлению, заказ приняли безоговорочно и даже безропотно выслушали ее инструкцию по приготовлению чашечки настоящего, ни в коем случае не растворимого, черного кофе. Обязательно в турке, полторы ложечки… кусочек рафинада… И никаких сливок…

Завтрак принесли через полчаса. За это время Даша успела принять душ, высушить феном волосы и сделать макияж. Обычный утренний обряд. Все это она делала механически, стараясь думать о чем угодно, только не о том, что Дмитрия Олеговича уже нет в живых. Взгляд то и дело останавливался на телефоне. Нужно позвонить… Но кому? В Союз писателей? Ни в коем случае! Оляле? Но он наверняка еще спит. Раньше одиннадцати он трубку не берет, даже гори все вокруг ясным пламенем. Таньке и Маньке? Те, вернее всего, уже в Союзе. Как можно обойтись без главного распорядителя Татьяны Сергеевны Гусевой? И когда еще представится ей подобный случай проявить свои организаторские таланты?

Даша обхватила голову руками и застонала. Ну как она могла не почувствовать, что ее Ржавому Рыцарю плохо? Третий инфаркт, как она его боялась! Еще неделю назад перед отъездом в Москву требовала по телефону, чтобы он непременно лег в военный госпиталь, подлечился, отдохнул. Но он спешил закончить второй том воспоминаний и смеялся над ее страхами…

Слезы опять потекли по щекам, и Даша бросилась в ванную подправлять макияж. В этот момент постучали в дверь номера, и она так и встретила официанта с поплывшими ресницами и жалкой улыбкой на лице.

— Сегодня омлете грибами, — сообщил молоденький мальчик со свежей розовощекой физиономией и в форменном сюртучке. На его баджике значилось: «Сева», и Даша произнесла его имя про себя. Оно звучало сочно и по вкусу смахивало на омлет, который и внешне выглядел очень аппетитно.

Молодой человек расставил тарелки, разложил ножи и вилки, достал и расправил сложенную конвертиком льняную салфетку.

— Кофе? — спросила Даша.

Официант снял с турки колпачок-утеплитель из веселенького, в цветочек ситца.

— Все в наилучшем виде. Как дома, с пылу с жару, — произнес он радостно и столь искренне, что Даша невольно улыбнулась в ответ.

Сева явно копировал трактирных половых той эпохи, которая казалась Даше немыслимо далекой, а ему наверняка античной древностью. Он ловко нарезал омлет, посыпал его зеленью, налил кофе в крохотную фарфоровую чашечку, намазал тосты маслом, выложил на тарелочки бутерброды с ветчиной и крохотную шоколадку. Все это заняло не более двух минут.

Даша покачала головой. Куда столице до подобного сервиса!

— Кушайте на здоровье! — Сева выпрямился. — Приятного аппетита!

— Вам повезло, что я люблю омлет с грибами, — заметила Даша и вежливо поинтересовалась: — А как насчет других гостей, у которых на грибы аллергия? — Ей вдруг захотелось найти хоть одно упущение в обслуживании, чтобы не впадать в эйфорию по поводу такой предупредительности.

— Дарья Витальевна, — молодой человек расплылся в улыбке, — мы запомнили ваши вкусы еще с тех пор, когда вы у нас останавливались. А для остальных гостей у нас есть несколько вариантов: с ветчиной, помидорами, сыром… И бутерброды тоже по желанию…

— Удивительно, — Даша улыбнулась, — как я это упустила? Вчера по старой командировочной привычке купила пельмени…

— Если желаете, наш повар приготовит их. Как вы любите? С бульоном, уксусом, сметаной?

— Спасибо, но пельмени пришлось отправить в мусорное ведро. Я забыла положить их в холодильник.

Паренек скривился.

— Понимаю. Вы очень расстроены. Сегодня утром сообщили, что умер Арефьев. Я слышал, — он приложил руку к груди, — вы были очень дружны с ним.

Даша в удивлении подняла брови.

— Вы знаете Арефьева? Никогда не думала, что его читает молодежь!

— Мы его повести в школе проходили. Наша учительница литературы Галина Михайловна просто фанат какой-то книги Арефьева. Мы даже ездили после десятого класса в Сафьяновскую, работали на строительстве библиотеки. Дмитрий Олегович приходил к нам по вечерам и пел песни у костра под гитару. Здорово было!

— А вы читали его последний роман?

— «Забытые под снегом»? — Сева виновато пожал плечами. — Пробовал, но не смог осилить. Слишком тяжело. Вы правы, наверно, мы привыкли к тому, что легче.

— К моим книгам, например, — усмехнулась Даша. — Это действительно гораздо легче.

— Нет, у вас другое! Моя мама ваши книги раз по десять перечитала, и подружки в очередь стоят. Папка на экскаваторном работает, сроду книжек в руках не держал, кроме тех, что по автомобилям, и то, смотрю, читает. У вас правда другое.

Паренек искренне хотел сделать ей приятное, и Даша протянула ему пятьдесят рублей:

— Возьмите, Сева, это за комплимент!

— Спасибо, — официант покраснел, — честно сказать, я здесь недавно и еще не привык к чаевым. — Он замялся. — Вы долго пробудете в Краснокаменске?

— Пока не знаю, но никак не меньше недели, — ответила Даша.

— Тогда в самый раз, — обрадовался Сева. — У мамы скоро день рождения. Я куплю ей ваши последние книги в подарок, а вы подпишете их, если нетрудно?

— Нетрудно! — улыбнулась Даша. — Приносите книги, обязательно подпишу их для вашей мамы.

Официант покинул номер, а Даша принялась за завтрак. Омлет, конечно, за разговорами остыл, кофе — тоже, и хотя был сварен точно так, как она заказывала, напомнил ей по вкусу чернила, которыми в детстве заправляли школьные авторучки. Правда, сегодня все для нее утратило и вкус, и цвет, и запах!

И все же она расправилась с завтраком подчистую. По прежнему опыту она знала, что в сегодняшней суматохе вряд ли получится пообедать. А ей нужно набраться сил, чтобы справиться с горем и вынести встречу с теми, кого она презирала всей душой. Обида до сих пор жила в ее сердце. Не за себя, за Арефьева. Ей захотелось снова увидеть их лица — все во здравии, все живы, у всех холеные, сытые рожи. Когда-то они посмели обвинить Дмитрия Олеговича в популизме, назвали его роман конъюнктурным, лживым, порочащим подвиг советского народа в Великой Отечественной войне. И это заявляли люди, которые родились уже после войны или в ее начале. Люди, не нюхавшие пороха, не питавшиеся дохлой кониной, не лежавшие под огнем противника в блиндаже из мерзлых трупов немецких Гансов и русских Иванов — всех вперемешку… Но стыд глаза не ест, и наверняка фамилии этих подонков появятся завтра в газетах под официальным некрологом. Возможно, не всех, но в подавляющем большинстве…

— Иуды! Сволочи! — Даша привычно выругалась. — Слетится воронье кости клевать!

Она посмотрела в окно. Там окончательно рассвело, но повалил снег, от этого в номере было сумрачно и неуютно. И Даша опять включила свет. Затем позвонила в ресторан, чтобы забрали посуду.

Вместо Севы появилась высокая рыхлая девица с фиолетовыми, сложенными куриной гузкой губами. Она молча составила посуду на сервировочный столик и, презрительно дернув плечом в ответ на Дашину десятку, удалилась по-английски, не прощаясь. Правда, чаевые забрала, хотя Даша ясно прочитала в ее глазах, что девица думает о ней и одновременно обо всех прижимистых столичных суках…

Плохое настроение официантки Даша отнесла полностью на счет похмельного синдрома. Девица сосала таблетку «Рондо», явно чтобы только освежить дыхание.

К тому же на ее полной с ранними морщинами шее ясно просматривались следы бурно проведенной ночи, и тут Даша неожиданно позавидовала ей. По правде, она сейчас тоже нуждалась в подобной разрядке, может, не столь кипучей, но как хотелось проснуться утром рядом с тем, кому она решилась бы рассказать, как ей плохо сейчас! До паскудства! До полнейшей безнадеги! Кому сказать, кому пожаловаться, что ты, такая красивая, уверенная, внешне счастливая, в душе чувствуешь себя старой паршивой собачней, которую хозяева выбросили в мороз, в ледяные порывы ветра, в снег под забор…

Она открыла чемодан. Сегодня надо одеться удобно, но так, чтобы у всех местных матрон зрачки свело в кучку. Даша выбрала черные кожаные брюки, темно-серый с высоким воротом тонкий свитер и кожаный жилет. Стильные остроносые ботинки, маленькая, по голове, шапочка из белого меха, красный канадский пуховик, длинный шарф. Скромно, элегантно и для умного — достаточно! Достаточно, чтобы проглотить язык от зависти…

Даша злорадно ухмыльнулась в зеркало. Теперь она может позволить себе одеваться скромно, потому что давно уже поборола комплекс нищенки, когда скупала половину бутика, а после не знала, что делать с этой прорвой нарядов.

Она покрутилась перед зеркалом, проверив придирчиво каждую деталь своего туалета. Не выпадает ли она из общего ансамбля, соответствует ли выбранному стилю? Сегодня у нее трудный день, и наряд должен помочь ей сохранить самообладание, даже если ее в открытую будут провоцировать на скандал. Подвоха следовало ожидать и от юных шакалов-газетчиков, и от телевизионщиков. Тайных и явных недоброжелателей у нее, как у каждого, посмевшего выползти из общей колеи человека, было более чем достаточно. Возможно, сегодня-завтра у этой своры хватит такта не цепляться к ней, но потом они возьмут реванш, и, скорее всего, после похорон Арефьева, чтобы не дать ей собраться с духом.

Здесь, в провинции, еще не знают, что она хорошо усвоила закон столичных джунглей: «Бей первой! И сразу под дых!» Равно как и поняла, что после подобного удара можно говорить и делать все, что твоя душа пожелает, пока противник вновь не обретет способность дышать! Но дыхание у него при этом все равно будет слабое и поверхностное!

Даша усмехнулась. Чего вдруг она разошлась? Она вернулась в свой город победителем. А победителей, как известно, не судят. В глаза, естественно, а за глаза, черт с ними, пусть злословят. Она осмотрела пальцы. Ногти в порядке, не стыдно будет сунуть руку для поцелуя…

И снова взглянула на часы. Четверть девятого. Рановато! Даша вздохнула. Конечно, в череде обязательных церемониальных расшаркиваний и вежливых поклонов будут приятные моменты встречи с друзьями. Но их у нее почти не осталось. Даже Таньку и Маньку можно назвать только хорошими приятелями, но никак не друзьями. Друзья не кричат: «Порви ее! Порви!», когда на тебя бросается злобная стая… Разве только Оляля? Добрый старый проходимец и плут Оляля! Ляля, Лялька…

Даша опять бросила взгляд на телефон. Ну, Лялька же, проснись наконец и позвони! Неужто не чувствуешь, как плохо и тоскливо твоей Дашке в этом когда-то любимом ею городе?

И, словно в ответ на ее немой призыв, телефон зазвонил — резко, требовательно, словно всю ночь копил силы для этого надрывно-пронзительного звонка.

Она подняла трубку.

— Не смей отключаться! — приказали на том конце провода. — Знаю, ты прилетела вчера. Я видел, в твоем номере горел свет. Я позвонил с мобильного, но ты бросила трубку. Почему не хочешь ни поговорить, ни встретиться со мной?

— Я не думала, что ты настолько туп, чтобы не понять с первого раза, — сказала она на удивление самой себе совершенно спокойно. —,Два раза на одни грабли не наступают.

Даша, почему ты не захотела лететь нашим самолетом? — Этот человек имел поразительную способность не реагировать на оскорбления. В нужный момент он просто их не слышал.

— Я не служу в вашей компании! — отрезала она. — И не привыкла к спонсорским подачкам! Всегда плачу за себя сама!

— Но здесь особый случай, — не сдавался самый большой упрямец из тех, кого она когда-либо встречала в своей жизни. — Мы смогли бы поговорить во время полета.

— Как ты это себе представляешь? Два воркующих голубка на фоне твоего разлюбезного Марьяша и его прихлебателей? Кстати, он прибыл, чтобы отдать последний долг? Или доверил это тебе, гражданин Пистолетов?

— Брось дурить! — по голосу чувствовалось, что она все-таки достала его этим «Пистолетовым», но, к чести своей, Владислав Макаров умел держать себя в руках. — Я знаю, что ты порядочная язва, но я люблю тебя и хочу видеть.

— Вот только этого не надо! — прошипела она в ярости. — Никаких «люблю», никаких «видеть»! Проехали, гражданин Пистолетов, и вокзал, и старую баню! И не звоните мне больше! Никогда!

Она бросила трубку и перевела дыхание. Нет, все-таки она не научилась держать себя в руках. Ведь как хорошо поначалу вела свою линию, а под конец сорвалась, слетела с тормозов и орала в трубку, как последняя истеричка, хорошо, что не перешла на визг.

Даша достала из сумочки образок Пресвятой Казанской Богоматери, перекрестилась и поцеловала его. Затем надела пуховик, оглядела напоследок комнату: не забыла ли чего, и вышла из номера. Телефонный звонок настиг ее за дверью, но она не вернулась, хотя душа рвалась и молила взять трубку. Но Даша привычно стреножила ее, а после посадила на цепь.

Дежурный администратор, принимая ключи, приветливо ей улыбнулась, однако Даша спиной почувствовала ее скептический взгляд. И лишь круче вздернула подбородок. «Здравствуй, Краснокаменск! Сколько новых оплеух ты мне приготовил?»

Глава 2

На улице по-прежнему валил снег. Ветки синих тянь-шаньских елей, окруживших гостиницу плотной стеной, обвисли под его тяжестью. Автомобили двигались с включенными огнями, над рекой стоял туман, а новый коммунальный мост, соединивший левый и правый берег, казалось, возлежал на облаке. Было тепло, безветренно и прямо-таки сказочно красиво. Даша сняла варежку, протянула руку навстречу снежинкам. И тотчас стоявший неподалеку автомобиль с шашечками на боку ловко развернулся почти у Дашиных ног. Дверца приглашающе распахнулась, водитель весело поинтересовался:

— Куда доставить принцессу?

— На правый берег, в Запруднево.

— Знаем, — расплылся в улыбке таксист, — сами там живем. Но, дамочка, согласитесь, снег, гололед. За двести рублей поедем?

— Поедем, — вздохнула Даша, — надеюсь только, вы не маньяк?

— Маньяк? — опешил водитель. — С чего вы взяли?

— Сам подрулил, — ответила она. — Обычно я не сажусь к таким водителям и первую в очереди машину никогда не беру.

— А что, встречались с маньяками? — весело поинтересовался водитель.

— Нет, — улыбнулась Даша в ответ, — не испытала подобного счастья.

Она села на переднее сиденье. И вдруг в зеркальце заднего обзора заметила черный джип с тонированными стеклами, и хотя у него были краснокаменские номера, сердце ее екнуло. Только один человек на свете мог так лихо остановить машину впритирку к гостиничному крыльцу. Она не ошиблась. Влад вышел из машины. Все такой же подтянутый, с прямой спиной, без малейшего намека на живот. Длинным черным пальто и белым шарфом (не хватало лишь шляпы с твердыми полями) он напомнил ей вдруг чикагских гангстеров тридцатых годов, такими их любил изображать Голливуд. И все же она немного покривила душой. Макаров нынче смотрелся более импозантно, чем в форме, только стрижка осталась прежней, очень короткой, и волосы сильно поседели.

— Закрывайте дверцу, едем, — сказал водитель, заметив, что пассажирка одной ногой все еще на улице. — Выстудите салон.

Она послушно захлопнула дверцу. Влад уже входил в гостиничные двери. И она наконец перевела дух. Оказывается, в этот момент она забыла, что надо дышать.

— Эге, — многозначительно заметил над ее ухом таксист, — какие люди в нашем Копай-городе объявились! С чего это генерал опять нашу волну рассекает?

— Какой генерал? — спросила она, стараясь изо всех сил, чтобы ее голос звучал равнодушно.

— Да бывший начальник краевой милиции. Владислав Макаров. Крутой был мужик, однако! За три года всех местных жуликов к ногтю прижал. Мы уж думали, в губернаторы пойдет, только в Москве быстрее сообразили, что к чему, и к себе забрали! Правда, вскоре сняли. Говорят, толи проштрафился, то ли вовремя не прогнулся.

— Такова судьба всех генералов! — усмехнулась она.

— Ты здесь в командировке, что ли? — таксист почему-то воспринял ее улыбку неадекватно и перешел на «ты». — И как такую красоту муж из дома отпускает?

«Ну вот, началось! Их что, на специальных курсах обучают, как с одинокими пассажирками заигрывать?» — подумала она тоскливо, но вслух недружелюбно ответила:

— Отпускает, потому что доверяет!

Но водитель уже затоковал, как глухарь. И как глухарь, никого не слышал, кроме себя самого. С виду он был вполне приличным мужиком, крепким, широкоплечим и довольно симпатичным, если бы убрал с лица самодовольную ухмылку. Заметив ее взгляд, таксист, видимо, решил, что полностью завладел ее вниманием, и расплылся в улыбке, блеснув золотым зубом.

«Фу, как пошло!» — поморщилась и мысленно упрекнула себя Даша. Она была крайне недовольна собой. Вместо того чтобы вовремя одернуть этого наглеца, развела с ним тары-бары! Но ничего не успела сказать, водитель продолжал развивать тему взаимоотношений полов.

— Зря доверяет! — произнес он с чувством и покрутил пальцем у виска. — Любая баба спит и видит, как своему мужику рога наставить. Тем более сейчас везде только про секс и говорят. И по ящику, и в газетах, журнальчики всякие… — Воспоминание о журнальчиках прибавило масла в его глазах. Он окинул Дашу оценивающим взглядом. — А то давай сговоримся? Я сегодня меняюсь в восемь. Можно часа четыре погулять! Я хорошо зарабатываю! А потом к тебе в номер! И… — он изобразил непристойный жест, — до утра! Что, скажешь, мне силенок не хватит? Никто пока не жаловался!

— Останови! — произнесла Даша сквозь зубы. — Немедленно останови, тварь такая!

— Ты что? — поразился ее соблазнитель. — Испугалась?

— Останови! — почти выкрикнула она, едва сдерживаясь, чтобы не съездить по самодовольной роже. — Я выйду!

— Так на мосту же! — растерялся водитель. — Здесь нельзя.

— Остановишь сразу за мостом! И не шути! — Даша вытащила из сумочки газовую «беретту» и положила на колени.

— Ну, совсем дура баба, — произнес расстроенно водитель. — Чокнутая, однако! Я же пошутил!

— Я тоже пошутила! — Даша бросила ему на колени сотню. — Возьми, за моральный ущерб!

— Да ладно тебе, — водитель сконфуженно посмотрел на нее, — нельзя уж зубы поскалить! Красивая ты бабенка, и кольца нет! — кивнул он на свободную от рукавички правую руку Даши. — Жалко таких, однако!

— Ты себя жалей, меня не надо! — рассердилась Даша. — Много таких жалелыциков развелось!

— Ну, ты колючая, прямо как ежик! Ежик-злюка! У сына в книжке такой нарисован. Иголки во все стороны торчат.

— Я не ежик, я — метр колючей проволоки. — Даша отвернулась и стала смотреть в окно.

— Ишь ты, — водитель покачал головой, — видно, крепко цепляешь мужиков на свои колючки, ходу не даешь… Смотри, жизнь ведь она одна. Назад не повернешь!

Даша продолжала упорно молчать и смотреть в окно.

Водитель понял, что пассажирка больше не рвется покинуть его машину, и тоже замолчал, но включил магнитолу. Хрипатая, явно блатная особь затянула что-то гнусаво-тоскливое про славных братишек и грязных «мусоров».

— Сидел, что ли? — поинтересовалась Даша, не поворачивая головы.

— Чего нет, того нет, — охотно откликнулся водитель, — просто клиент сейчас такой пошел. Шансон из подворотни им подавай! — Он усмехнулся. Лицо у него и впрямь казалось приятным, особенно когда его хозяин перестал говорить пошлости. — Я ведь музучилище закончил. В Запрудневе во Дворце культуры работал, сначала худруком, а после директором. Хорошо работал, сундук Почетных грамот накопил. Наш молодежный театр по всему Союзу гремел, за границу ездили. В Германию, Венгрию, в Монголии даже побывали. Только теперь во Дворце мебельный салон, а молодежь по подъездам да подвалам травку курит и клей нюхает.

— Постой, такты, наверно, Гришу Олялю знаешь? Он во Дворце художником-оформителем работал?

— Конечно, знаю, — оживился водитель и недовольно пробурчал: — Так бы сразу и сказала, до Оляли, мол, довези. А то сразу маньяк, такой-сякой!

— Как он? Пишет картины? Не колется?

— Пишет, — кивнул головой водитель и протянул ей ладонь: — Костя. Меня в Запрудневе все знают.

— Даша, — пожала она жесткую ладонь с твердыми бугорками мозолей.

Даша? Так ты… — Константин смачно припечатал ладонь ко лбу. — Гришка все время о тебе талдычит. И как я тебя не узнал, ведь столько раз по телевизору видел? А Райка моя твои книжки до дыр зачитала. И мне подсовывала, но, каюсь, ни одной не прочитал. Деньги надо зарабатывать, однако.

Впереди показались многоэтажные свечки и серые корпуса «хрущоб». Это начиналось Запруднево — поселок, где жили рабочие шинного завода и пригородного агрокомплекса. Высокие сугробы высились по краям дороги, и машина, казалось, мчалась сквозь туннель. Снег по-прежнему валил не переставая.

— Оляля сейчас подшился, не пьет и не колется. Рожу отъел поперек себя шире, — продолжал докладывать водитель. — Его картины, слышь, в Японию ушли и в Канаду. И еще требуют. Какая-то выставка в Лондоне весной открывается, у Гришки аж пять картин берут. Он теперь и днем рисует, и ночью.

— Слава богу, — Даша перекрестилась, — я ему звонила из Питера, никто не брал трубку. Думала, уж не случилось ли чего плохого?

— Да ему телефон отключали за неуплату и свет. При свечке рисовал. А потом деньги большие получил, рассчитался. Только, дурик такой, почти все гонорары до копейки в художественную школу отдал. Заботится, видишь ли, о юных талантах, а сам в разбитых башмаках и в драной куртке бегает. — Водитель вытянул руку: — Да вон, гляди, однако, сам легок на помине, снег от ворот убирает.

Она почти на ходу выскочила из машины. Гриша Оляля, забросив в сугроб деревянную лопату, мчался ей навстречу, расставив руки и весело матерясь:

— Ешь твою мышь, Дашка, раззява! Откуда ты? С неба свалилась?

Он по-медвежьи обхватил ее, приподнял над землей и прижал к мощной груди. «Он и впрямь стал прежним Олялей», — успела подумать Даша до того, как Гриша принялся ее целовать, расцарапав щеки жесткой щетиной.

Наконец он соизволил вернуть ее на землю. Шапочка и сумка валялись в сугробе, шарф развязался сам собой.

Даша с трудом перевела дыхание. Объятия Оляли не смогли смягчить даже два слоя гагачьего пуха.

— Ну, Гриша, ты и впрямь медведь! — произнесла она укоризненно. — Я ведь женщина все-таки, нежная и воздушная, а ты словно глину свою месишь. Все ребра мне переломал!

Оляля, закинув лохматую голову, расхохотался. Затасканный кроличий треух непонятного цвета упал в снег. Он поднял его и затолкал под мышку. Круглые веселые глаза под густыми бровями радостно щурились, разглядывая неожиданную гостью.

Даша тоже рассматривала его, не скрывая, что ей нравится, как он сейчас выглядит, хотя одет Оляля был так себе. Честно сказать, плохо одет, плохо и грязно! В толстый рыжий свитер с большим пятном на животе. Даша знала, оно от солярки, которую Гриша пролил когда-то на себя по пьяни, растапливая плиту сырыми дровами. Сверху на свитер он натянул волчью, побитую молью безрукавку мехом наружу. Стоптанные унты и старые-престарые джинсы все в пятнах от краски довершали этот весьма живописный портрет модного ныне художника Григория Оляли. Но, кажется, ему, как и прежде, было плевать и на свой вид, и на то, что его талант наконец-то оценили. И как это частенько бывает с российскими талантами, сначала его работы разглядели за рубежом.

— Ну как, Григорий? Угодил я тебе сегодня? — Водитель такси стоял уже рядом с ними и курил. — Или про товарищей тут же забыл, как только красоту свою встретил?

— Придурок ты, Константин. Ничего не понимаешь! — беззлобно отмахнулся от него Оляля. — Я с этой красотой десять лет за одной партой отсидел.

— Тогда не я, а ты, Гриша, придурок, причем полный. — Водитель покрутил пальцем у виска. — Такую девку упустил!

— Слушай, Костя, валил бы ты отсюда, — предложил Оляля и, подхватив Дашу под локоть, поинтересовался: — Сколько эта шкура с тебя сорвала?

— Двести, — засмеялась Даша, — почти бесплатно по московским меркам.

— Двести? — ужаснулся Гриша. — Ах ты, гад! — Он ринулся сквозь сугробы за пустившимся наутек водителем. Но не успел. Таксист оказался проворнее и развернул машину прямо у него под носом. Оляля некоторое время бежал рядом с машиной, ухватившись за ее капот. Снежные фонтаны из-под колес газующего в заносах автомобиля обдавали его с головы до ног. Но он не сдавался. И победил. Открылась дверца, мелькнула рука водителя, и Оляля заспешил обратно, победно размахивая отвоеванной сотней.

— Ишь ты, брандахлыст! — приговаривал он, задыхаясь. — Падла мордатая! Еще утром ко мне Мишку подвозил за сотнягу, а с тебя, вишь, двести сорвал! Я ему покажу, как на бабах бизнес делать. На шлюхах тренируйся, а мою Дашку не трожь!

Глава 3

Он опять подцепил ее под руку. Даша едва успевала перебирать ногами, зачастую они и вовсе повисали в воздухе, когда Гриша подхватывал ее под мышку, чтобы не застряла в воротах, а то чуть не внес ее на высокое крыльцо дома, в котором он провел все сорок лет своей не слишком веселой жизни.

— Заходи! — Он наконец отпустил ее и распахнул дверь.

Дом состоял из трех комнат: кухни, спальни-гостиной и Гришиной мастерской, в которую он превратил вторую половину пятистенки. В ней когда-то проживала его тетка, сестра отца. А после ее смерти лет пятнадцать назад Гриша стал полноправным хозяином всего дома.

Даша вдохнула привычные запахи масляных красок, олифы, конопляного масла. Одному богу было известно, где Гриша умудрялся доставать его в нынешнее время. И ей показалось, что она снова вернулась в детство. Вот сейчас они заберутся на чердак, и Гриша напишет очередной ее портрет.

Вряд ли какие из них сохранились. Но самый, на ее взгляд, удачный, который он написал на следующий день после выпускного вечера, висел в спальне ее питерской квартиры. И когда было особенно плохо, все валилось из рук, а жизнь, казалось, разлетелась вдребезги, Даша садилась в кресло и долго-долго смотрела на себя семнадцатилетнюю, глупую и наивную, верившую, что самое главное счастье впереди. И от души отлегало. И правда, думала она, сколько мне еще лет? Все только начинается! Главное счастье впереди. Оно спешит ко мне, и мы обязательно встретимся.

Пока не встретились! Она горько усмехнулась. Ей катастрофически не везло на мужиков, возможно, потому, что она пыталась выстроить их под себя и тем самым изначально рыла могилу любым отношениям.

— Проходи! — приказал Оляля. — Разувайся, пусть ноги по настоящему дереву походят. — Он бросил ей в руки носки из собачьего пуха. — Надень, а то от дверей холодом несет.

Даша послушно натянула пушистые носки и даже зажмурилась от удовольствия. Правда, ее стильный наряд не совсем с ними сочетался, но в доме Оляли никто не посмел бы в чем-то ее упрекнуть или обидеть. В этих стенах она чувствовала себя спокойно и надежно, чего давно не испытывала даже в собственной квартире.

— Ночевать будешь? — Оляля спросил это как бы между прочим, не поворачивая головы. Но тем самым выдал свой несомненный интерес, ведь Даша знала его как облупленного. Сейчас он занимался тем, что развешивал ее одежду по стульям, а сам небось гадал, что за дела привели ее в его дом, зачем пожаловала столичная фифа?

Фифой он обзывал ее редко, только когда по-особому обижался на нее. Но сейчас она не могла понять, о чем он думает, почему так тщательно пристраивает пуховик и ищет место для шапочки? Вешалка в доме Оляли мало приспособлена для нормальной одежды. Она всегда забита каким-то тряпьем: старыми шубами, ватниками, облезлыми куртками из кожзаменителя. Будь Дашина воля, она давно сожгла бы весь этот хлам в печи, но знала: Лялька не позволит. Каждый, даже самый ветхий, наряд имел свое назначение. В одном Гриша таскал уголь, в другом — пилил дрова, в третьем — сажал картошку, а в четвертом копал ее по осени. Он не гнушался пробежаться в этой рвани до магазина или отправиться на этюды в ближние горы.

— Нет, ночевать не буду, — ответила наконец Даша на его вопрос. — Устроилась в гостинице. Ты ведь знаешь, почему я приехала?

— Знаю, — вздохнул Гриша, — мне Танька с раннего утра позвонила, а после Манька доложил. Только Танька сказала, что ты не приедешь на похороны. Дескать, где-то в Италии загораешь. А искать тебя по заграницам у нее ни денег нет, ни времени.

— Без нее нашли, — сухо ответила Даша. — И не в Италии я была, а в Москве, на ярмарке. Делов-то было, у мамы спросить!

— Да бог с ней, с Танькой! — махнул рукой Оляля. — Что, мы не знаем эту сучь?

Даша переступила порог гостиной и приятно удивилась. Кажется, жизнь Оляли и впрямь повернулась к нему лицом. Полы в доме были чисто вымыты, старенький диван накрыт новым пледом, в углу светился экран японского телевизора. В прошлый ее приезд Гриша изредка пялился в старый «Рассвет» и каналы переключал плоскогубцами.

— Не ходи в мастерскую, пообедаем, тогда я тебе настоящую экскурсию устрою! — Гриша перехватил ее руку на дверной ручке. — Есть у меня для тебя подарок, чуть-чуть не законченный, но у нас с тобой чуть-чуть не считается. Чуть-чуть не влюбился, чуть-чуть не женился… — Он нервно хохотнул, а после обнял ее за плечи и закружил по комнате. — Дашка, Дашка, что ж, ты только на поминки и вырвалась, чтоб меня повидать? Не помри Олегович, еще сто лет бы не появилась!

Не ерничай! — рассердилась Даша. — Арефьев умер! А ты паскудничаешь, фиглярничаешь, как дешевый паяц!

— Паяц, говоришь? — Оляля скривился и отошел к окну. — Я, может, оттого и фиглярничаю, что Олеговича не стало. Может, моя душа на пару с его душой отлетела.

— Прости, Лялечка, ради бога, прости! — Даша подошла и обняла его за плечи. — Я до тех пор, пока не увижу его в гробу, не поверю, что он умер. Меня вчера к нему не пропустили. Я два часа умоляла главного врача, доллары совала, он мне чуть по морде не съездил, потом водкой напоил, но Дмитрия Олеговича так и не разрешил повидать. — Слезы потекли ручьем, и она уткнулась лицом в необъятную грудь Оляли.

Он гладил ее по голове и ласково приговаривал:

— Дашка, раззява! Зачем ты лекарю доллары совала? Тебя ж могли в ментовку забрать.

— Я не подумала. — Она всхлипнула и вытерла слезы кулаком. На нем отпечатались черные полосы. Свитер Оляли тоже был в грязных разводах. Слезы русской бабы не выдерживала никакая, даже суперстойкая заграничная тушь. — Прости, — снова прошептала она и вдруг спохватилась: — Что-то я оплошала сегодня! Надо было забежать в магазин. У тебя наверняка пустота в холодильнике, а я приехала в гости до вечера.

— Видно, Влад звонил, вот ты и слетела с катушек. — Оляля как всегда поразил ее своей проницательностью.

— Звонил, — с вызовом произнесла Даша, — и что из того?

— Он у меня недавно был. — Оляля сел на диван и хлопнул рукой по пледу, приглашая ее сесть рядом. — В знатоки искусства записался. Веселый такой, разговорчивый. Очень удивился, что я не пью, он, оказывается, с собой две бутылки «Хеннесси» приволокла закуси всякой целую корзину. Шибко богатый стал. Только все это на пару с бабой и умяли.

— С к-какой бабой? — помертвела Даша.

Оляля как-то искоса посмотрел на нее и усмехнулся:

— Да не с той, о которой ты думаешь. Но красивая, страсть прямо! А уж как перед Владом извивалась, то ножку обнажит из-под шубки, то грудью к плечу прижмется. А как выпили, так и вовсе на нем повисла. — Он посмотрел на Дашу. — Девочка, не страдай по этому мерзавцу! У него что хрен, что хвост всегда пистолетом. И, помимо той девки, наверняка еще с десяток шлюх имеется.

— Откуда эта баба взялась? — спросила Даша хрипло. Гриша, сам того не ведая, ударил ее прямо в солнечное сплетение, да так, что перехватило дыхание. И она едва обрела способность дышать.

— Да сучка одна из галереи. Новая Мишкина б… Манька ее послал, чтоб она помогла твоему Пистолетову картины в офис и в дом Марьяша выбрать. Тоже мне эстет нашелся, вздумал культуру в бандитские массы нести.

— Марьяш не бандит, — заступилась Даша за молодую акулу отечественного бизнеса. — Говорят, очень талантливый мальчик, экономический вундеркинд. У него на лбу это написано.

— Эх ты, провинция! — Оляля постучал согнутым пальцем по ее лбу. — На заборе тоже бывает кое-что написано, а заглянешь — дрова лежат. Давно известно, что одной умной головой такие бабки не сколотишь. К умной голове острые клыки и длинные когти требуются, чтобы порвать, как кобель фуфайку, всех, кто мешает. И еще хвост лисий нужен, чтоб следы заметать. Ты знаешь, какое у него погоняло?

— Погоняло? — удивилась Даша.

— Ну кликуха, кличка! Меня Паша Лайнер просветил. Марьяша в народе Хенде Хох прозвали.

— Хенде Хох? Руки вверх? — еще больше изумилась Даша и вдруг поняла и рассмеялась. — Это точно! Компания «Русские Крылья» — «РуК». — И процитировала слоган, который навяз в зубах не меньше, чем реклама пресловутого «Сникерса»: — «Русские Крылья» поднимут вас вверх, туда, где удача, туда, где успех!»

Ага, поднимут! — отозвался злорадно Оляля. — Уже подняли! Всю Россию ручками вверх! А после на табуреточку поставят и петлю накинут! А ты, как последняя дура, вторишь этим борзописцам с экрана: «Ах, гений! Ах, вундеркинд!» Он еще в такую ж… затолкает нас своими ручонками, этот вундеркинд, увидишь потом!

— Я — дура, а ты — циник! — рассердилась Даша, хотя в душе была согласна с Олялей. Она хронически не выносила Вадима Марьяша. У нее была самая настоящая аллергия то ли на ангельский овал юного пухлощекого лица, то ли на лучезарное сияние голубых очей новоявленного олигарха, чья улыбка не сходила в последние полтора года со страниц газет и экранов телевизоров.

Юный Вадик стал прямо-таки национальной идеей, символом возрождения, ее брендом.

— Циник, Даша, циник — это ты еще культурно заметила, — расхохотался Оляля, — а вообще-то я самая последняя б…, покруче твоего Влада. Хотя я не сумел бы, как он, сначала за решетку всю эту сволочь сажать, а после перед ними на задних лапках скакать, хвостом крутить, на сладкую косточку в их руках облизываться. Скурвился твой генерал, Дашка, как последняя сука скурвился!

— Ладно, с генералами все ясно, не в швейцары же ему было подаваться? — поморщилась Даша и поинтересовалась: — А себя ты с чего в опалу загнал?

— А, — Оляля махнул рукой, — тоже на «зелень» потянуло, словно беременную девку на соленые огурцы! Малюю теперь холсты, как по конвейеру. Будто столяр-станочник, передовик производства, сверлю, строгаю, прибиваю, краску ляпаю. Шедевры — туда, баксы — сюда! Туда-сюда, туда-сюда! Веселая жизнь пошла, только крыша от нее все сильнее едет.

— Покажи руки, — приказала Даша, — опять ширяешься?

— Дура, то ширево еще не выросло, чтоб до самой души достать! — скривился Оляля, но рукава рубахи закатал. Страшных багровых синяков и ржавых струпьев — следов от внутривенных инъекций наркотиков — не было, и Даша вздохнула с облегчением. Но на всякий случай спросила:

— В ногу небось колешься?

— А ты проверь, — улыбнулся Гриша коварно, — я покажу. Между прочим, многие сейчас в паховые вены ширяют, чтоб не так заметно было. Я ведь и штаны могу спустить. Проверяй!

— Отстань, Лялька, со своими шутками, — огрызнулась Даша, — подумай лучше, чем угощать будешь. «Хеннесси» вряд ли остался, его Владик со своей дамой выкушали, а что мы с тобой кушать будем?

— С чего на тебя вдруг жор напал? — удивился Оляля. — Или понесла от кого? — Он окинул ее критическим взглядом. — По фигуре вроде незаметно.

— Типун тебе на язык, — замахнулась на него Даша, — от кого я могла понести, от духа святого?

— Ну, я думал, раз Влад тебе звонил…

— Ага, — рассмеялась Даша, — новый способ осеменения дам. Секс по телефону имеется, почему бы тогда не придумать, как баб с его помощью брюхатить. Быстро, надежно, выгодно!

— Чего ты взбеленилась? — Оляля покачал головой. — Или задело, что я про Влада и его бабу рассказал? Это, детка, шоковая терапия, клин клином вышибают.

— А у меня, Лялька, куда ни кинь, всюду клин. — Даша закинула голову, чтобы удержать слезы, не дать им поползти по щекам.

— Ладно, прости, — Оляля погладил ее по руке. — Хватит уже страдать, что, мало добрых мужиков встречается?

— В том-то и дело, что мало, — Даша виновато улыбнулась. — Порой мне кажется, что меня приговорили к вечной каторге и отправили то ли на свинцовые рудники, то ли на галеры. Влад словно гиря у меня на ноге, когда-то даже казалось, закатится солнышко, если он меня разлюбит. А он, выходит, никогда не любил. Его ж приятели сдали, причем популярно мне объяснили, дескать, это высший пилотаж для оперативника заполучить столь ценного человека, да еще не тратить при этом на него ни копейки.

Она судорожно перевела дыхание. Оляля, насупившись, смотрел на нее, и Даша отвела взгляд. Но остановиться уже не могла.

— Я пахала на него, болела за него, переживала, рейтинги поднимала. Он же мне клялся в любви, плакался в жилетку, засыпал под теплым боком и попутно трахался с дешевой сучкой, на тридцать лет себя моложе, жрал водку на таежных заимках, парился с ней в Манькиной бане! — Она ухватила Олялю за грудки и, встряхнув, требовательно спросила: — Получается, у него с ней неземная любовь, ведь даже в Москву за собой уволок и на Ритку — мать своих детей — не посмотрел, а со мной что же было? Оперативная разработка нужной и полезной идиотки? Или это по-другому называется? Но так же скверно и пошло? — Она взяла Олялю за руку, заглянула ему в глаза: — Лялька, почему ты меня замуж не взял?

— А я чуть-чуть опоздал, — усмехнулся Оляля, — на шаг отстал. Да разве ты за меня пошла бы? Санек твой весь свет тебе затмил. Как же, косая сажень в плечах, голубые береты, десантные войска! Романтика!

— Он был первым, кто предал меня! Приятель нашептал, с такой, мол, как я, карьеру не сделаешь! Надо будет жену караулить, от ухажеров отбиваться… А я ведь ни о ком, кроме него, слышать не хотела! Но он испугался, уехал, ничего даже не объяснил. Ему распределение в Германию светило.

— И где он сейчас?

— А ты будто не знаешь? — Даша печально улыбнулась. — Недавно генерал-лейтенанта присвоили.

— Да знаю, чего не знать, — Оляля обнял ее за плечи и притянул к себе. — Конечно, карьеру он сделал, я слышал, Героя даже получил.

— Получил года три назад. Я точно не знаю, но он, кажется, участвовал в разработке той операции, когда наш десант вставил НАТО пистон в задницу. Помнишь, как российские солдатики маршем по Югославии прошлись?

— Я нисколько не удивляюсь, — покачал головой Оляля, — парень он башковитый.

— А я, честно сказать, даже рада, что у нас с ним не сладилось. Ну, допустим, стала бы я офицерской женой! Вечные переезды, вокзалы, общежития. Могла бы я писать в таких условиях?

— Но ты все-таки зря за своего Богатырева выскочила. Сволочь он был изрядная! Мне всегда хотелось ему морду набить!

— Может, и сволочь, но любил меня, а я, как ни старалась, полюбить его не сумела. Хотела что-то Саше доказать, а получилось, сама себя наказала.

— Ладно, перестань, — Оляля поцеловал ее в макушку и поднялся на ноги. — Давай подумаем, из чего обедо-ужин изобразим. — Он подошел к холодильнику и заглянул в его недра. — Картошка-капуста имеется, сало свиное да нога козлиная. Это меня Манька одарил. То бишь козел поделился козлятиной. Они тут на пару с Пистолетовым несколько козлов завалили, ну вот мне и перепало с барского стола.

— Ладно, не суетись! — махнула рукой Даша. — Я ведь позавтракала в гостинице. Свари, если есть, кофе. Я сейчас даже растворимого выпила бы.

— Обижаешь, — усмехнулся Оляля, — теперя у нас и на коньяк хватает, и на настоящий кофе с какавом. Смотри, — он потянулся и достал из-под вороха бумаг, валявшихся на письменном и одновременно обеденном столе, медную турку с застывшими потеками кофе, — это мне Олегович вручил. Говорит, уйду, а тебе память обо мне останется. Я его портрет писал.

— Где портрет? — быстро спросила Даша.

— Да в библиотеке, в Сафьяновской. Я на открытие им подарил. Ты ведь поедешь в Сафьяновскую, там и увидишь.

Даша взяла турку в руку. Она слишком хорошо ее знала. Темная от патины, с крошечным, выбитым на боку эдельвейсом.

— Ты знаешь, откуда турка у Арефьева взялась? — спросила она Олялю.

— Нет, — тот с удивлением посмотрел на нее, — какое-то семейное предание?

— Почти. — Даша уже не вытирала слезы, а Оляля не уговаривал ее успокоиться. — Дмитрий Олегович в плену почти два года был, раненым к немцам попал после Керченского десанта. Он ведь в морской пехоте служил. Немцы шли по палатам и тесаками рубили всякого, кто был в тельняшке, или имел якорек на руке, или бескозырку прятал под подушкой. Дмитрий Олегович был без сознания, но его спасли медсестры, успели переодеть в пехотное обмундирование. Поэтому немцы направили его в лагерь, где-то на юге Германии. Несколько раз убегал из лагеря, его ловили, избивали, а он опять бежал. Последний раз вместе с парнем-бельгийцем. Эсэсовцы гнались за ними с собаками, но они ушли по ручьям. Дело было в предгорьях Альп, в Австрии. Не знаю, по какой причине, но их приютила у себя на хуторе молодая женщина. Звали ее Анни Вайсмюллер.

— А вдруг она влюбилась в нашего Олеговича? — перебил ее Оляля. — Ты помнишь его фотографии в молодости?

— Не думаю, что в плену он выглядел красавцем. Вероятно, она приютила их из жалости. Или, скорее всего, польстилась на дармовых работников. Днем они прятались у нее под периной, а ночью работали. Даже умудрились ей погреб выкопать. Но кто-то их выдал. Пришли эсэсовцы с собаками. Бельгийца овчарки порвали на месте, а Дмитрия Олеговича увезли полуживым и бросили с открытыми ранами на ногах в вонючую яму с экскрементами по колено. Но через несколько дней пришли американцы. Арефьева спас из ямы негр, Джимми Форестер. На руках вынес. И немудрено. Дмитрий Олегович весил тогда тридцать восемь килограммов. Представляешь, как он выглядел при его-то росте? Американцы откормили его шоколадом, сырыми яйцами, красным вином отпоили, словно чувствовали, кого спасают.

Она перевела дыхание. И только сейчас заметила, что Гриша держит ее за руку и вырисовывает пальцем на ее ладони замысловатые вензеля.

— Знаешь, Лялька, — Даша благодарно улыбнулась, — я часто думаю, сколько людей стремились сохранить нашему Ржавому Рыцарю жизнь, точно кто-то там, наверху, — кивнула она на потолок, — знал, кем он станет для России. Я лет двадцать назад, когда принесла ему свой первый рассказ, очень сильно робела, и все ж как у меня с языка слетело — не знаю. Говорю ему: «Вы мне Рыцаря печального образа напоминаете, Дон Кихота», а он расхохотался и щелкнул меня по носу. А потом говорит: «Да какой я Рыцарь печального образа? Я скорее — Ржавый Рыцарь! Во мне уже сто лет пять немецких осколков ржавеют, и суставы, сволочи, при ходьбе как новые сапоги скрипят!» — и расхохотался. Так с того дня и пошло — Ржавый Рыцарь да Ржавый Рыцарь. — Даша вздохнула. — Даже не верится, что так недавно все было!

— Не отвлекайся, — попросил Оляля. И Даша продолжала рассказывать:

— Одним словом, за месяц Дмитрия Олеговича поставили на ноги. Предлагали ему остаться в Америке, предупреждали, что его ждет на родине, но он не послушал и вернулся, сам понимаешь, в воркутинские лагеря. Правда, перед возвращением негр, который спас Дмитрия Олеговича, свозил его на хутор к Анни. Но хутор, оказывается, сожгли эсэсовцы, а Анни увезли неизвестно куда. На пепелище Арефьев и отыскал эту турку. После он пытался навести справки о женщине, но напрасно. В худшем случае ее убили, в лучшем — просто вышла замуж. А Джимми нашелся, лет пять назад. Арефьев услышал знакомую фамилию по телевизору. Тот, оказывается, стал миллионером и конгрессменом.

Про Джимми я знаю. Тут такой переполох был, когда он к Арефьеву прошлым летом приезжал. Олеговичу тотчас шикарную квартиру в городе дали с полной экипировкой, но он в ней только гостя раз и принял, а после закатились в Сафьяновскую. Говорят, Форестер дар речи потерял от тамошних красот и сырьевой базы.

— Так Дмитрий Олегович не жил в городской квартире?

— Говорю тебе, носа ни разу не показал после встречи с Форестером.

— А что за скандал был с персональной пенсией?

— Да все наши местные «думари». Кто-то предложил Арефьеву по три тысячи рублей к пенсии доплачивать, а они не проголосовали. После Вадик Марьяш примчался, свору телевизионщиков за собой приволок, этакий шоу-балет устроили на всех уровнях. И давал три куска, уже не рублей, а «зеленых», но старик отказался. Заявил, что привык зарабатывать на хлеб собственным горбом. Однако Паша Лайнер всех обставил. Денег не стал предлагать, знал, что у него тоже не возьмет, но пока Арефьев был с ответным визитом у Форестера, пригнал бригаду рабочих, и за месяц из развалюхи картинку сделали. Достроили второй этаж, кирпичом обложили, баньку соорудили, теплицу, все удобства подвели, асфальт, освещение… Дед приехал, руками всплеснул и на Пашу матом… А тот ржет, ничего, мол, Олегович, как-нибудь переживешь. Внутренности избы они все-таки сохранили. Как-никак единственная память о родителях.

— Хулиган! — рассмеялась Даша. — Авантюрист и хулиган!

— Пашка-то? — Оляля покачал головой. — Он после мне говорит, вот, мол, Дашка все твердит, что я — обалдуй и мастер художественного свиста. А ведь никто даже не подумал, каково старику в его хибаре живется, а я подумал.

— Обалдуй и хвастун! — улыбнулась Даша. — Как он?

— Про тебя каждый раз спрашивает, только велит тебе не говорить. Жаловался, что ты обозвала его загребущим, никчемным мужичонкой!

Обозвала, только ты тоже не выдавай, что жалею об этом. Зря я на него набросилась. При всем его благополучии и кандибобере он все-таки глубоко несчастный человек. Конечно, Паша ни за что в этом не признается, но я кожей чувствую. А в тот раз он попал мне под горячую руку, вот я и выдала ему по полной программе — и мыльный пузырь, и никчемный мужичишка. Теперь самой стыдно.

— Да уж, — Оляля покачал головой. — У него в кабинете книжки твои видел, а на столе фотографию. Правда, он при мне ее на стол фейсом вниз положил. Но лучше бы этого не делал, я ведь не удержался и подсмотрел. Думаю, что за прикол, кого он прячет? Лилькин портрет с девчонками у него в шкафу стоит за спиной. А твой — на столе слева. Что бы это значило? Ближе к сердцу?

— Ты же сказал, прикол! Игра такая, он его наверняка не только от тебя «прячет». Паша, как всегда, в своем репертуаре.

— Ладно, кончай трепаться, — Оляля обнял ее за спину. — Пошли на кухню. Там у меня где-то кусок сыру завалялся. Ты займешься бутербродами, а я кофе замастрячу.

Глава 4

Господи! Как давно она не бывала в мастерской у Ляльки! За два года ее отсутствия почти все прежние картины исчезли. Зато появились новые. Буйство красок, абсолютно ирреальные сюжеты… Не каждому понятны эти порожденные разумом и кистью слегка сумасшедшего художника полотна — слишком фантасмагорические и скорее похожие на детские сны — такие же воздушные и прозрачные, исполненные полета и первозданной чистоты.

Даша прошлась по мастерской, покачивая удивленно головой и даже всплескивая руками перед некоторыми холстами. Одни из них оказались еще не закончены, других едва-едва коснулась кисть художника, две или три картины были уже в багете, а еще несколько стояли у стены, упакованные в картон и холстину. Эти явно приготовили к отправке, и Даша не посмела попросить Гришу распаковать их. Ей вполне хватало того восторга, который она испытывала всякий раз при виде любых работ Оляли.

На веревке, протянутой через всю мастерскую, висели на прищепках большие и малые листы ватмана — целые кипы, отчего веревка основательно провисла, и Даше всякий раз приходилось пригибаться, когда та мешала ей путешествовать по мастерской. Это были карандашные наброски, эскизы, на столе тоже валялись вороха бумаг, куски фанеры с засохшими на них разноцветными кляксами, стояли какие-то плошки и стеклянные банки с застывшей на дне олифой. Сквозь нее, как мухи в янтаре, просвечивали окурки, пробки от пива и сморщенный огузок огурца — воспоминание о прежних пристрастиях владельца мастерской. Картонные листы с писанными маслом и акварелью этюдами нашли себе место на подоконнике и под столом. Оляля обожал работать на пленэре, но его пейзажи, выполненные в традициях классической школы, все ж не шли ни в какое сравнение с теми сюрреалистическими сюжетами, которые рождались в его голове чаще, чем котята у дворовой кошки.

Даша остановилась возле одного холста, второго, третьего и в изумлении повернулась к художнику.

— Лялька, с чего тебя вдруг потянуло на НЛО? «Девушка с собакой НЛО», «Встреча НЛО с Россией», «Контакт третьей степени», «Контакт четвертой…». Сплошные внеземные контакты. Неужто заказ из космоса получил?

Да ну тебя! — Гриша почесал в затылке. — Помнишь, как древние греки говорили? Вино надо пить, а не рассказывать о его вкусе, и картины нужно смотреть, а не объяснять, что художник хотел выразить тем или иным сюжетом. Каждый по-своему чувствует и понимает. Допустим, признаюсь я тебе, что мне хотелось сказать вот этой холстиной, — кивнул он на «Россию…». — Стоит наша Родина-матушка в образе прекрасной, но очень печальной женщины в глубокой задумчивости на распутье. Уже сотни лет трясут ее, как грушу, то войны, то дворцовые перевороты, то революции. И посланцы внеземной цивилизации, эти маленькие лиловые человечки, возможно, помогут большой женщине — России выйти из заколдованного круга…

— Глупости, опять надежда на чужого дядю! — рассердилась Даша. — У тебя, Оляля, чисто русское восприятие действительности.

— Я — не москаль, я — хохол, — Гриша погрозил ей пальцем, — не оскорбляй мое национальное достоинство.

— Не юродствуй! — прикрикнула на него Даша. — Что за иждивенчество? Только нам НЛО не хватало! Помощнички!

— Так то ж аллегория! — сконфузился Гриша. — Я понимаю: никто не даст нам избавленья: ни бог, ни царь и ни герой… Тем более Марьяш или мои энлэошки. Но признайся, здорово получилось! И не рассупонь я тебе идею, ты бы стояла и пускала слюни от восторга. Так что ничего я тебе рассказывать не буду, сама соображай. Тем более твоя соображаловка моей сто очков вперед даст!

Даша покачала головой, но промолчала. Зачем спорить? Она не критик, она потребитель Лялькиных картин, потребитель той энергии, которая родниковой водой, сполохом солнечного луча проникает во все клеточки твоего организма, очищает душу и позволяет пролиться слезам, которые копились в груди слишком много лет и, кажется, чуть не утопили тебя.

— А «Банька» где? — оглянулась она по сторонам. — Неужели продал? Обещал ведь?

— Нет, не продал, я ее Лайнеру подарил. Даша нахмурилась.

— Лучше ничего не мог придумать?

— А он, представь, сразу понял, о чем она. «Дашка!» — говорит, и поцеловал тебя в плечико. Потом отставил и долго так смотрел, вздыхал, даже прослезился. Я, говорит, ее себе в комнату отдыха повешу. После всей этой грязи чистоты хочется, хоть впрямь баню в кабинете заводи. И расхохотался, а глаза, как у больного теленка.

Даша на мгновение закрыла глаза. «Банька» была ее любимой картиной. Из тех первых, где все женские лики были на одно лицо. Ее лицо. Паша не зря узнал ее. И чистоты не зря захотел. Слишком много грешил Павлик Лайнер в своей жизни. Но как бы нам ни хотелось забыть прошлые ошибки, от них уже не избавиться. И пусть на картине Оляли приземистая деревенская банька слишком явный символ чистилища, но и без подсказки ясно, что не каждому суждено его преодолеть и подняться выше, туда, откуда серебристым маревом спускается на нас неземная благодать и чистота в образе прекрасной девушки, возлежащей то ли на полке, то ли на облаках… Внизу беснуются темные силы, кривляются злобные рожи, дуют, закручиваясь в спираль, черные ветры… Сменяются дни и ночи, и время тоже закручено в крутую спираль вечным противоборством черного и белого, грязного и чистого, верности и предательства, любви и ненависти…

Даша вздохнула. Ей было жалко картину, которая осела где-то в тайных глубинах Пашиного кабинета. Она всегда казалась Даше олицетворением пронзительной свежести, щемящей грусти и прозрачности осеннего воздуха, которых ей не хватало. И место «Баньке», конечно, или в просторных галерейных залах, или здесь, в родной Лялькиной мастерской, где она доступна многим, а не только тяжелому взгляду Лайнера.

И тут словно иголка пронзила ее мозг. Она вспомнила свой сон. Тот самый, перед пробуждением.

— Слушай, Лялька, я сегодня странный сон видела.

Торопясь и сбиваясь, словно боялась забыть, пересказала его Оляле. И про диадему, и про злобную старуху, и про баньку не забыла, где она увидела живым Ржавого Рыцаря.

— Странно он мне как-то приснился. Часа три прошло, как он умер, а я его так хорошо увидела и голос услышала чисто-чисто, словно он рядом стоял.

Оляля взял ее руки в свои ладони и слегка сжал.

— А это его душа только через три часа к тебе пробилась. Напоследок предупредила, чего бояться надо. Много раз и гнаться за тобой будут, и угрожать, и оскорблять… Но ты подняла эту диадему, эту корону. И не упускай ее, не отдавай… Ржавый Рыцарь не зря сказал: «Не предавай!» Память о нем не предавай, любовь, дружбу… Даша уткнулась лбом в Гришину грудь и заплакала.

— Я не знаю, как жить без него! Ни одного светлого пятна впереди…

— Это ты зря! — Оляля ухватил ее за уши и довольно сильно дернул. — Прекрати выть! У тебя парни еще не устроены, мама… Меньше о себе думай! И потом, давай разберемся, с чего это тебе вдруг светлых пятен не хватает? Арефьев умер, так и мы когда-нибудь умрем. Но он помог тебе стать сильной, цель в жизни определил. Ты — талантливая, красивая, молодая. У тебя — замечательные мальчишки, мама не болеет. Ты не голодаешь, не страдаешь смертельными болезнями, твои книги идут нарасхват. Тебя любят замечательные мужики, я и Лайнер. Другое дело, что тебе на нас начхать, а то, что Пистолетов бросил…

— Это не он меня бросил, это я его бросила! — Даша по-детски шмыгнула носом и вытерла кулаком слезы.

— Правильно, так ему, козлу, и надо! — Оляля поцеловал ее в лоб и погладил по спине. — Пошли, Дашка-фисташка, сюрприз смотреть. Чуток всего не успел, но ты должна оценить.

— Тоже небось на продажу приготовил? — спросила ворчливо Даша.

Оляля усмехнулся и направился к завешенному простыней углу мастерской.

— Гриша, а «Алену — фею каньона» и «Цветок в саркофаге» ты кому продал? Надеюсь, не Пистолетову?

— Обижаешь! — Оляля хитро прищурился. — Честно сказать, я ему ничего не продал. Мелочно, правда, но за тебя отомстил. Шибко мне не понравилось, как он с этой девкой обжимался. Знал ведь, что тебе расскажу.

«На то весь спектакль и рассчитан», — подумала Даша, но вслух удивилась:

— А как же Марьяш? Зачем с ним-то портить отношения?

А хрен мне на них положить! — лихо подмигнул ей Оляля и, отодвинув простыню, склонился в шутливом поклоне. — Проходите, сеньора. Сюда всяким Пистолетовым и Манькам-Танькам путь заказан. У меня тут все вместе — и молельня, и кумирня, и алтарь…

Он придержал простыню и отпустил ее, словно загородился от всего, что уже не принадлежало ему. Сюда не долетали звуки суетного мира, тут не толкались в очереди корысть и обман. Здесь сохранился кусочек того душевного пространства, где Грише Оляле было легко и спокойно. Но как же он мал оказался и как ничтожен этот кусочек — уголок, отгороженный столь ненадежным занавесом, как простыня.

Даша огляделась. Небольшой круглый столик на одной ножке, такие раньше стояли в будуарах, притулился у подоконника. Его закрывала пожелтевшая от времени, вязанная крючком кружевная скатерть. На ней в керамической вазочке — букетик сухих цветов, а слева от окна полотно — картина, тоже прикрытая простыней.

Она взяла вазочку в руки и удивленно покачала головой.

— Эдельвейсы? Откуда?

Оляля подошел к ней, коснулся сереньких, невзрачных лепестков пальцами.

— Гляди, насколько совершенное создание. Не яркостью берет, собака, не запахом, а смотришь, и взгляд не оторвешь. — Он поднял глаза на Дашу. — Я ведь думал, эдельвейс — это что-то вроде Каменного цветка Бажова. Красоты неописуемой! Попросил одного знакомого, он на Кавказе в командировке был, привезти хотя бы один цветочек. Привези, тятенька, Олялюшке аленький цветочек! — пропел он дурашливо. — Вот и привез. Я посмотрел и расстроился, у нас этого добра повсюду на холмах да в скалках хоть пруд пруди. Вот так всегда получается, ищем за тридевять земель, а у себя под ногами не замечаем.

А я знала, — сказала Даша, — мне Дмитрий Олегович рассказывал. Я его спросила, что за цветочек на турке выгравирован, и он мне целую легенду преподнес. Якобы звезды — это глаза неба. Иногда они срываются со своих мест и летят на Землю, чтобы рассмотреть ее ближе, понять, что ее отличает от остальных планет, чем она особенна? Часть из них падает на камни, песок и превращается в эдельвейсы, другие, редкие счастливицы, успевают приземлиться в сердце человека, и тогда он начинает видеть мир Глазами Неба. Это — особые люди, с особым даром… Я думаю, именно Ржавый Рыцарь был Глазами Неба, помнишь, какие они у него были ясные, даже в восемьдесят лет?! И с очками он стал читать только два года назад…

Оляля покачал головой.

— Говорят, если человек на верном пути, то ему помогают все боги Земли. Смотри! — Он сдернул покрывало с висевшей на стене картины.

Даша охнула.

— Лялька, что это? — и отступила назад.

Картина была невелика по размерам. На заднем плане плыли в зыбком мареве горные вершины, на переднем — выжженная солнцем азиатская степь. Серовато-желтые тона, бурые скалы, и если бы не редкие менгиры [1] на пологих вершинах курганов, то похоже на библейский пейзаж, земля древней Палестины…

А над жухлыми травами вытянулся к багровым небесам то ли огромный серебристый цветок, то ли кокон гигантской бабочки, в котором застыли три женские фигуры в белом и черном одеянии — в профиль и в красном — анфас. Застыли в причудливых, почти скорбных позах. Черная и белая склонили головы, а руки их безвольно повисли вдоль тела. И лишь красная, в центре композиции, не сдалась, вырвалась из серебристого плена. Пока видны были лишь развернутые к небу ладони и лицо — самое яркое пятно на картине — с огромными, каре-зелеными, заглядывающими в самую душу глазами. Женщина смотрела слегка исподлобья, словно спрашивала, можно ли доверять этому миру, который она сумела открыть для себя, разорвав прочную, похожую на паутину оболочку, чьи неровные, вывернутые наружу края, как причудливый багет, обрамляли самый удивительный из всех виденных Дашей портретов.

— Гриша, что за глюки? — Даша подошла к картине. — Я что, по-твоему, дохлая муха, жертва разбойного нападения паука? А это что за дамы, соседки по камере? Или по паутине?

— Тебе не понравилось, — не спросил, а печально констатировал Оляля. — Зря я надеялся, что ты не изменилась. Ты стала такой же, как эти чинуши от культуры. Им тоже все надо объяснять…

— Я не изменилась, — покачала головой Даша, — просто я не хочу показать тебе, как я потрясена. Гриша! Ты понял во мне то, что я сама не сумела понять. Но я разберусь, я обязательно разберусь. Прости, если обидела тебя! Прости! — Она прижала ладони к груди и опять перевела взгляд на картину. — Господи, какой взгляд! Я не могу объяснить! Я только чувствую! Взгляд Евы или Мадонны, а может, и той и другой, вместе взятых. Гриша, ты не должен был давать Ей мое лицо. Это кощунство! Это святотатство!

Оляля подошел и обнял ее за плечи.

— Ты, девушка, сама себя не знаешь! Но я рад, что ты прозрела!

— Гриша, как ты ее назвал?

— «Эдельвейс. Глаза Неба», — сказал Оляля.

— Гриша-а! — протянула печально Даша. — Я понимаю твои аллегории, они — прекрасны, но ты же обещал не рисовать меня на своих картинах?

— Обещал, — нахмурился Оляля, — но я мог написать твой портрет тебе в подарок? Такой, какой я тебя вижу? И не теми двумя фарами, что слишком однозначно все воспринимают, а третьим глазом, что работает на уровне подсознания…

— Почему ты не говорил, что Арефьев тоже рассказывал тебе эту легенду? — спросила она тихо.

— Мне важно было знать, как ты ее закончишь. Даша подняла глаза.

Мне не нравится ее конец. Глаза Неба, по легенде, изгои общества. Их дар — их проклятие, за это их преследуют, за это их убивают. Но душа подобных людей воистину бессмертна. После смерти тела Глаза Неба находят другого человека, чья душа сродни тому, кто умер. Сквозь души скольких людей должна промчаться эта звездочка, чтобы понять, зачем человек живет на Земле, каково его предназначение? Каков был изначальный смысл нашего появления на Земле? Зачем мы пришли? И почему уйдем? — Она обняла Гришу. — Теперь я вижу, ты тоже Глаза Неба…

— Нет, я — скорее земной засланец, Штирлиц долбаный. Я эту тайну подслушал и почти сдал ее со всеми потрохами, но в последний момент одумался и зашифровал. Только ключ к шифру потерял, а без него сам не пойму, что к чему.

— Ты сказал, что не закончил картину?

— Ах да! — улыбнулся Гриша. Он достал из кармана маркер и на обратной стороне холста написал размашисто: «Дашке — моей неуловимой и любимой подружке — от Ляльки», поставил год, число и пририсовал маленькую матрешку. — Вот теперь все. — И вручил ей картину. — Бери, пользуйся, Дашурка!

— Матрешка? — Даша коснулась пальцем крошечной фигурки. — Это твой талисман?

Оляля мгновение смотрел на нее, затем нагнулся и достал из-под столика большую матрешку с тупым, сонным лицом.

— Это — моя лень, — пояснил он, ткнув в нее пальцем, а затем принялся вытаскивать одну матрешку из другой: — Это — моя жадность! Это — трусость! Это — лживость! Это — склонность к вину и наркотикам… — Наконец осталась одна, самая крошечная, с палец величиной. Оляля положил ее на ладонь и поднес к Дашиным глазам. На нее глянул паяц с наполовину плачущим, наполовину смеющимся лицом. — Вот видишь, кто я на самом деле. — Оляля криво усмехнулся. — Я точь-в-точь этот бродяга, плачу, когда мне смешно, и смеюсь, когда завывать хочется.

— Гриша, — Даша протянула ему картину. — Спасибо тебе! Но пусть она пока побудет у тебя. Я заберу ее перед отъездом. Сам понимаешь, ей не место в гостинице.

— Хорошо, — обрадовался Оляля, — честно сказать, я и сам еще не готов с ней распрощаться. Пусть на стенке повесит, а душа постепенно привыкнет, что она уже не моя.

— Душа?

— Нет, картина. — рассмеялся Оляля и взял Дашу за руку, — а теперь пошли козлятину есть на вертеле.

И они опять вернулись в тот мир, где вовсю царствовали ароматы жареного мяса, лука и специй — запахи не всегда уютного и дружелюбного мира, который оба любили превыше всего…

Глава 5

Даша вернулась в город, когда его с головой накрыли ранние сумерки. Метель почти прекратилась, но с неба валилась мелкая, как пшено, снежная крупа. Похожие на рыжих мастодонтов снегоуборочные машины и почти старорежимные дворники с огромными фанерными лопатами и лохматыми метлами продолжали работать, не справляясь со снежными заносами, в которых, как гигантская подводная лодка, затонул Краснокаменск. Похолодало, и только мутные желтые пятна огней указывали, что город еще жив. Такси, которое Оляля вызвал ей по телефону, едва пробилось сквозь бесконечные пробки на дорогах. Водитель шепотом матерился, тормоза на скользком асфальте держали плохо, и старенькую «Волгу» несколько раз заносило в сугроб, когда под самым ее носом внезапно возникали габаритные огни очередного товарища по несчастью. Общественный транспорт встал на якорь, и отчаявшиеся добраться домой люди бросались под колеса автомобилей с зажатыми в руках купюрами. Судя по их цвету и количеству, ставки росли здесь быстрее, чем курс доллара во время дефолта.

Но с Даши таксист взял по-божески, триста рублей, тем самым сведя на нет старания Оляли удержать местные тарифы в узде. И подвез к самому подъезду гостиницы, несмотря на то что тетки в оранжевых жилетах, грузившие поблизости грязный снег в коммунхозовскую машину, выругали их обоих.

Поднимаясь по ступеням гостиничного крыльца, Даша заметила рядом с входными дверями телефон-автомат и только сейчас вспомнила, что так и не позвонила Гусевым. Она хотела попросить у Михаила машину. Недавно он купил себе шикарный «Ланд Круизер», Танька ездила на «девятке», но Даша знала от Оляли, что они до сих пор не продали свою первую машину, и надеялась одолжить ее на время, чтобы съездить в Сафьяновскую на похороны Арефьева.

— Ладно, позвоню из номера, — решила она и подошла к стойке администратора за ключом.

Яркая холеная дама-администратор тотчас узнала ее и, многозначительно улыбнувшись, почти пропела:

— А вас уже ждут в номере, Дарья Витальевна!

— Кто? — опешила Даша, рука, протянутая за ключом, повисла в воздухе.

— Велено не говорить, — дама покачала головой, — сюрприз, да еще какой!

— Вообще-то я не люблю сюрпризы, — нахмурилась Даша, — и впредь вас прошу моими ключами не распоряжаться. Я никого не жду в гости и не уверена, что этот сюрприз будет для меня приятным!

Дама застыла с открытым ртом и проводила Дашу взглядом до самых дверей лифта. И когда створки захлопнулись, подняла трубку, набрала номер, быстро сообщила:

— На подходе! — и бросила трубку на рычаг. Наблюдавший за ней охранник усмехнулся:

— Сердитая дамочка!

— Зажралась больно, — выразилась в сердцах администратор и, достав помаду, подкрасила губы. Оглядев себя придирчиво в зеркало, добавила: — Уж я бы этот сюрприз из рук не выпустила!

Даша вошла в номер. Никакого сюрприза не было. Влад по-домашнему, без пиджака и в одних носках, сидел в кресле у стола, который был сервирован тоже почти по-домашнему. Владислав Макаров был из тех людей, которые мгновенно соорудят шикарный стол, нисколько не гнушаются откупоривать бутылки, нарезать хлеб и колбасу хоть в компании бомжей, хоть дипломатов.

— Привет, — сказала она весело и, остановившись на пороге, прислонилась к косяку. — Присел?

Макаров поднял брови. Ее веселый тон его не обманул, и бывший генерал насторожился. Но тоже виду не подал.

— Привет! Как видишь, присел, но намерен остаться здесь надолго, пока ты не выслушаешь меня.

— Чудесненько! — Даша от порога метнула сумочку, следом полетели шапка и рукавички. Все это добро благополучно приземлилось на диван. Расстегнув пуховик, она прошла и тоже села рядом с ними, но на удалении от гостя.

— Где ты была? — Влад смотрел на нее тем самым взглядом, на который она когда-то так дешево поймалась. Мягкий, ласковый, обволакивающий… Комок подступил к горлу… Даша едва справилась со спазмом, но все же сумела сохранить улыбку и безмятежность тона.

— Олялю навещала.

— Могли бы съездить вместе. — Пальцы Влада выбили дробь на столешнице. — Я давненько его не видел.

«Волнуешься, Пистолетов, — подумала она со злорадством. — Трусишь…» — но вслух произнесла вполне доброжелательно:

— Если вздумаешь его навестить, не бери «Хеннесси», он теперь абсолютно не пьет.

На лице Макарова заходили желваки. В глазах что-то блеснуло и пропало. Он открыл было рот, но Даша поспешила закрепить победу:

— Ты, говорят, заделался знатоком искусства? Это тоже входит в твои должностные обязанности?

— Нет, не входит, — произнес он сквозь зубы. — Жена Марьяша разглядела в Мишкиной галерее картины Оляли и решила непременно их купить.

— И ты подсуетился?

— Григорий отказался продать картины, — глаза Влада сузились. — Но я не могу понять твой интерес.

— Интерес? — Даша поднялась на ноги и окинула Макарова взглядом. «Крепкий, холеный, лицо немного одутловатое, а так совсем еще ничего для своих пятидесяти смотришься, товарищ генерал», — пронеслось у нее в голове, но комплименты она предпочла не озвучивать, так же как и восторг по поводу его нового прикида. На спинке стула — дорогущий пиджак, рубашка — тоже штучный экземпляр, запонки с бриллиантами, как непременный атрибут провинциального нувориша, да и туфли у порога стоят никак не меньше его прежней полугодовой зарплаты… И все ж не это удивило ее. Наручные часы… Она еще с порога разглядела их и была уверена, что Влад выставил правую руку с часами напоказ намеренно. Швейцария, эксклюзивный вариант, она боялась даже представить их цену…

Даша выругалась про себя. Владик решил сразить ее наповал, но она тем и славилась, что ни один человек на свете не знал, каким образом поразить ее воображение. Так что сногсшибательный наряд Пистолетова только поднял в ней волну тихого пока раздражения.

— Интересно, — повторила она, — значит, первая ходка не удалась, и ты решился на беспроигрышный вариант — использовать меня и мою дружбу с Олялей? Но учти, у тебя это не пройдет.

— Подожди, — уставился на нее Макаров, — с тобой не соскучишься. Моментально завела разговор в то русло, которое мне абсолютно не интересно. Баба Марьяша спокойно приобрела три картины Оляли на аукционе. Так что его капризы нам всем по барабану. Я пришел, чтобы повидать тебя. Ведь мы так давно не виделись.

— Тогда объясни, по какому праву ты ворвался ко мне в номер? — спросила Даша вкрадчиво и наконец-то сняла пуховик.

— Я не врывался. Администратор сама предложила подождать тебя в номере. Как видишь, меня здесь помнят…

— С администратором я еще разберусь! К твоему сведению, ты не тот человек, которому я позволила бы прийти в мой номер без приглашения, и тем более завалиться в него без спросу. Вдруг я не одна, а с мужчиной, или у меня в столе остались важные документы?

— Даша, — сказал он устало, — скажи еще, что я вполне могу стащить твой кошелек или колготки! За кого ты меня принимаешь? После меня у тебя никого не было и нет. Ты — красивая, умная, сексуальная женщина. Я не верю, что ты обходилась без мужика. Но, стыдно сказать, я не сумел его вычислить. Если только Паша Лайнер? Но ты с ним полгода уже в ссоре.

— Макаров! Ты приехал выяснять, с кем я сплю? Отвечу прямо: не с тобой! И прошу, забирай харчи и выметайся отсюда к чертовой матери. У меня из-за тебя мигрень и чирьи на теле высыпают. Прости, но я устала, завтра вообще предстоит безумный день. Я хочу принять душ и улечься спать.

— Я не уйду, — он поелозил задом по креслу, откинулся вольготно на спинку и, вытянув ноги, расстегнул воротник рубахи. — Я слишком долго ждал этой встречи. И сделаю все, что хотел сделать и сказать.

— Хорошо, сиди, — легко согласилась она, — но до тех пор, пока я не выйду из ванной. Если ты к тому времени не исчезнешь, я вызову охрану. И, — она замедлила шаг на пороге спальни, — оставь меня раз и навсегда в покое! То, что было, не вернуть, именно то, что испытывала к тебе я! Про твои чувства, эмоции, инстинкты и все такое прочее речи не идет. Я не собираюсь входить в твое положение, не собираюсь тебя прощать и выслушивать твои оправдания, потому что они изначально лживы. И то, что ты сотворил со мной, амнистии не подлежит!

Даша! Погоди! — Влад догнал ее в спальне. Его ладони, теплые, сильные, легли на ее плечи. — Не горячись! Я знаю, ты — заводная! И характер не приведи господь, но ты ж всегда так слушала меня! Ты почему забыла, как нам было хорошо вместе?

Она сжала зубы, чтобы не выпустить наружу слезы, которые подступили к горлу. И все же голос ее дрогнул.

— Только не ври, — сказала она тихо, — тебе было с твоей девкой хорошо. Я же была презервативом, который использовали и отправили в унитаз. Хотя не-е-ет, ты его не выбросил. Ты его припрятал, как запасной вариант…

— Дашка, ты что, бредишь? Прекрати ерундить! — Он сжал ее плечи, притянул к себе. — Какая девка? Что за глупости? Ты ведь всегда смеялась над слухами и вдруг поверила сама? Почему ты не выслушала меня? Почему так нелепо оборвала наши отношения? Ведь нас просто намеренно столкнули лбами. Мишка рассказывал, какую бадью помоев влили в твои уши.

— Честно сказать, я Маньку зауважала, — произнесла она с горечью. — Он единственный не сдал тебя и до сих пор защищает. Но я ведь тоже не дура, чтобы меня бесконечно за нос водить. Твоя пассия была не слишком сдержанна на язык, и в институте, и в фитнес-клубе, и просто с подружками. Все это витало в воздухе, но пока ты был здесь, ко мне боялись лезть с разоблачениями. — Она замотала головой и уперлась ладонями ему в грудь. — Отпусти. Я все это пережила, переболела, перемучилась, а ты заставляешь меня вернуться в те дни, когда я чуть не умерла. — Она подняла на него глаза, и видно в них было нечто такое, что он не выдержал и отвел взгляд.

— Чепуха полнейшая, — сказал он, — я даже не понял ничего из того, что ты прокричала по телефону. Позвонил Михаилу на следующий день, и он мне объяснил…

— Что ты засыпался, генерал? Но ты молодец, долго продержался. Целых три года пудрил мне мозги и жил почти в открытую с этой девчонкой. И до сих пор живешь, даже не отрицай, я это знаю достоверно. Видно, чем-то привязала она тебя? А ведь мог и получше, и по-красивше отхватить, и не одну, с твоими-то доходами!

Дашка, — он стиснул ее плечи так, что она чуть не закричала от боли. — Я люблю тебя, не могу, никого мне не надо. Я ведь звал тебя поехать со мной, упрашивал, но ты не согласилась! Так в чем я виноват?!

— А в качестве кого я поехала бы? В качестве пожилой подержанной шлюхи? — Даша задохнулась от ярости и на мгновение прижала ладони к горлу. Но крик сам рвался из груди. — Она, значит, смелее, она без комплексов? Взяла и рванула за тобой, молодая и малоподержанная? Влад, давай не темни, эта девочка тебе не безразлична, иначе ты не перевел бы ее учиться в Москву. Там молодых шлюшек — пруд пруди! А тут, я понимаю, совсем другое — светлое и чистое… И не стоит трепать себе нервы. Вечером не наладишь то, что не заладилось с утра!

Макаров отпустил ее и сел на кровать. Взгляд его был тяжелым, а плечи поникли вниз. Даше на мгновение стало жалко его. Но она вновь вызвала в памяти тот взгляд, которым он смотрел на свою юную любовницу, и передернулась от отвращения.

— Да, я встречался с ней несколько раз в Краснокаменске, не отрицаю, — произнес Макаров глухо, — но еще до знакомства с тобой, правда, Даша! — Он посмотрел на нее, и впервые в жизни Даша увидела слезы в его глазах. — Она возомнила, что без памяти влюблена в меня. Письма писала, встречала в самых неожиданных местах… Даже придумала, будто была беременна, а от переживаний, дескать, случился выкидыш. И не я в Москву ее забрал. Она сама приехала, причем тайком от родителей, жила на Казанском вокзале и угрожала мне, что бросится под поезд… Я, конечно, виноват, я — подлец, но до меня у нее не было мужиков… — Он прижал ладонь к глазам. — Прости, я не знаю, как тебе объяснить… Я никогда не заводил серьезных связей, никогда не давал женщинам повода строить какие-то планы по поводу наших отношений. Никаких эмоций, никаких иллюзий. И я никогда не соблазнялся девчонками. А здесь словно бес попутал. Милое, неискушенное создание, отдушина… Но с тобой все было по-другому! С тобой я впервые в жизни понял, что это значит — потерять любимую женщину.

Даша села рядом, и Макаров, помедлив секунду, обнял ее. Она прижалась к нему. Влад погладил ее ладонью по спине. Его глаза были совсем близко и смотрели так ласково и виновато. Господи, запах его тела, каждый волосок на нем, каждая ложбинка, и этот шрам на подбородке, и еще один, как звездочка, на плече, она знала — от пистолетной пули… И родинки — одна на спине, вторая под ключицей, — все это принадлежало ей, только ей одной и никому более! В это мгновение Даше было глубоко плевать и на нежное чистое создание, которое он приволок за собой в Москву, и на Маргариту — мать его детей, и на слухи, которые непременно поползут по городу, тоже плевать!.. Словом, сейчас она готова было на все наплевать, все растоптать и забыть, потому что ее Влад сидел рядом, и она хотела его так, как в той, прежней своей жизни никогда не хотела…

Голова ее закружилась, и Даша застонала, глухо, с надрывом, когда его мягкие и теплые губы прижались к ее рту.

— Дашута, Дашенька, — шептал Влад, задыхаясь. Горячие руки проникли под свитер. Она выгнулась, задрожала, и он торопливо потянул свитер через голову. Даша наконец-то открыла глаза и увидела, что он тоже без рубашки.

— Макаров, мой Макаров, — заплакала она, — зачем ты издеваешься надо мной? Ты ведь прекрасно понимаешь, я никогда не прощу тебя, вечно буду помнить, как ты поступил со мной. И сейчас я не уверена, нужна ли тебе или ты опять имеешь какой-то чисто шкурный интерес?

— Даша-а, — протянул он, нежно касаясь ее груди и целуя в губы. — Я больше двух лет бьюсь лбом о твое упрямство, как в каменную стену бьюсь. Почему ты никак не хочешь понять, что нет таких шкурных интересов, из-за которых так долго не могут забыть женщину? Вспомни, я готов был расстаться с Маргаритой, но ты ведь не захотела. Ты сказала…

Я помню, что говорила. Наши отношения хороши, пока мы на расстоянии, но если поженимся, я с тобой подерусь на следующий день, потому что не выношу мелкого вранья и необязательности. И потом, я не хочу, чтобы наша любовь строилась на чужих страданиях. Я терпеть не могу твою Марго, но дорогу перебегать ей не собираюсь.

— Я это уже слышал, можешь не повторять.

— Кстати, она знает о твоей девице?

— Догадывается, но молчит.

— Я ей удивляюсь, однако, судя по твоему наряду, у нее появилось, что терять. А мне, в отличие от нее, терять нечего!

Даша оттолкнула его руки, но он как будто не понял, в удивлении посмотрел на нее и вдруг навалился, вжал в постель.

— Я тебя не отпущу. Можешь кричать, драться, вызывать охрану, я тебя не отпущу!

Она попыталась и вырываться, и кричать. Но он зажал ей рот своими губами, и сильнее был в несколько раз. Притом он знал, как привести ее в восторг, а Дашино сопротивление еще больше возбудило его. И уже через минуту оба забыли о прежних обидах и подозрениях. Даше казалось, что они никогда не расставались, просто Влад вернулся из долгой командировки и тотчас примчался к ней…

— Вла-ад! — протянула она нараспев и погладила его по спине, когда смогла справиться с дыханием. — Я люблю тебя, Вла-ад!

Он поцеловал ее в плечо и лег рядом. Даша натянула на него одеяло, и он полусонно и расслабленно прошептал:

— Светка, разбуди меня через час. Мне…

Дашу подбросило, как на пружинах, она соскочила с постели и сдернула одеяло на пол.

— Убирайся, мразь! Убирайся! Иначе я за себя не отвечаю!

Она кричала и плакала. Ее трясло, как в лихорадке. Влад поспешно одевался и, уже застегивая пуговицы на рубашке, наконец осмелился спросить:

— Даша, что за истерика? Что случилось?

— Случилось?! — Она схватила подушку и навернула ему по голове. Потом бросилась на него с кулаками и принялась колотить по груди, по плечам. А он даже не пытался хватать ее за руки. Стоял, большой, как скала, и молчал, как скала, отчего она завелась еще больше. И уже не кричала, а орала что было сил: — Что случилось? Трахал меня, как последнюю суку, а сам думал в это время о своей Светке? Сравнивал, сопоставлял? Ах ты, тварь!

Она вырвала брюки из рук Влада и принялась с остервенением хлестать его по лицу. Справа налево! Слева направо! От удара пряжкой ремня, который он оставил в брюках, на щеке проявилась багровая ссадина, но Влад опять почти не защищался, только стал прикрывать лицо руками.

Наконец Даша отбросила брюки, упала на колени перед кроватью и уткнулась головой в простыни, от которых до сих пор шел запах их сумасшедшей страсти. Господи, как ей только что было хорошо! И как отвратительно, пошло, гнусно сейчас! Она замычала и, ухватив простыню зубами, рванула ее! Как бы она хотела точно так же порвать свою окаянную любовь, растерзать, прикончить ее и умереть вместе с ней.

— Прости, — сказал тихо Влад, — прости, я не хотел. Она повернулась и села, прислонившись голой спиной к кровати. Он стоял над ней уже одетый.

— Прости, — опять повторил он, — я — гниль, я — последний негодяй! Но я думал только о тебе, я все время думаю о тебе! Не знаю, как вылетело!

— Иди, — сказала она. Сил не было даже на это короткое слово. Но когда Влад уже стоял у порога, ее Влад, ее неземная проклятая любовь, она все же не сдержалась, спросила: — Скажи, честно только, без вранья! Маргарита — мать твоих детей, Светка — отдушина… А я кто? Оперативная подстилка, подсобный элемент?

Макаров посмотрел на нее затравленно, как смотрит зверь, попавший лапой в капкан. И выкрикнул яростно:

— Ты — моя душа! Душа, понимаешь? — И, хлопнув дверью, почти выбежал из номера.

Даша потянулась к халату. Надела его и вышла в гостиную. Стол был заставлен бутылками вина и закусками, именно теми, которые она всегда любила. Судя по количеству того и другого, Влад был настроен серьезно, и вполне возможно, что Мишка тоже извещен о сабантуе и ждал сигнала, чтобы внезапно возникнуть в номере и приобщиться к веселью по случаю их примирения. Не получилось!

Даша набрала номер администратора и попросила вернуть Владислава Андреевича, если он еще не уехал. Сама же взяла в руки пульт и включила телевизор.

— Холодно, мне с тобою очень, очень холодно! — проникновенно жаловалась стране Алла Борисовна.

А молодой насмешник Галкин с садистским видом подпевал в унисон примадонне:

— …в водевиль какой-то превращается наша запоздалая любовь…

— Стареем, Алборисовна, стареем! — Даша всхлипнула. Обе они, что та, что другая, — «мадам Брошкины», как бы ни лепили горбатого, что счастливы безумно и всех Пистолетовых сбросили с хвоста.

Она увеличила звук. И когда Влад ворвался в номер, Пугачева и Галкин голосили, как Армейский ансамбль песни и пляски имени Александрова:

— …давай не будем больше мучиться и отменим по такому случаю нашу «желтопрессную» любо-овь!

Даша с абсолютно сухими глазами притопывала в такт мелодии и даже весело подпевала звездной паре. Глаза Макарова сияли.

— Дашка! — выкрикнул он и бросился к ней, расставив руки, как всегда делал при встрече, а она летела к нему со всех ног и повисала на шее. Но тут она выставила перед собой пульт и приказала:

— Стоять, генерал! И без лишних движений! — потом кивнула в сторону стола: — Забирай! Иначе все это полетит к чертовой маме за окно, а я заявлю, что это твоих рук дело. В городе тебя знают и поверят!

— Понял! — Лицо его вмиг потемнело. — Понял, сейчас прикажу!

Он вышел в прихожую и что-то быстро сказал в трубку мобильного телефона. Затем посмотрел на нее:

— Водитель заберет!

— Без меня! — Она выставила перед собой ладони. — Свое добро забирайте без меня! Я иду в ванную! — И, прихватив полотенце, гордо продефилировала мимо него.

— Даш… — Влад попытался взять ее за руку.

— Уйди! — Она ухмыльнулась и пропела: — Я тебя лепила из того, что было! Из чего лепила, в то и наступила! — почти ласково потрепала его по щеке. — Иди, Пистолетов, я тебя отпускаю. Но мой последний совет: вариант «чай, кофе, потанцуем» — не твой! Не впадай в лакейство, оно тебя погубит! — И захлопнула дверь ванной за собой.

Глава 6

От былого великолепия не осталось и следа. Ночью в городе разгулялся ветер, да такой, что в окнах дрожали стекла, и за несколько часов его буйные порывы сделали то, с чем не могли справиться дорожные службы и дворники. Потемнели, лишившись снежного покрова, ели, сбило иней с берез и тополей, дорожное полотно блестело, словно вылизанный языками маралов солонец. Автомобили, казалось, двигались на цыпочках, создавая пробки на всех мало-мальски важных перекрестках. Гололед! Стихийное бедствие для всех торопливых и суетливых!

Ледяные порывы ветра сбивали с ног. Редкие прохожие ковыляли, прижимаясь к домам, пытаясь, каждый по-своему, сохранить равновесие и укрыться от лобовых атак хиуса [2]. Зрелище это было не слишком привлекательным, к тому же передвижение по горбатым от наледи тротуарам становилось не менее опасным, чем переход Суворова через Альпы, поэтому горожане без нужды на улицах не появлялись. Общественный транспорт был забит под завязку, на остановке такси не просматривалось ни одной машины, и Даша сделала заявку по телефону.

Загнанная диспетчер пообещала машину через десять минут. Даша спустилась в вестибюль и присела на диван недалеко от стойки администратора. Предупредив, что ждет такси, закрыла глаза, приготовившись чуть-чуть вздремнуть. Она старалась не вспоминать о вчерашних неприятностях. На душе было гадко и не меньше, чем на дорогах, скользко. И все-таки не сдержалась… «Влад, Вла-ад! Как же глубоко ты въелся в мою душу!» Она прижала пальцы к вискам и застонала про себя. «Отпусти меня, не мучь! Разве тебе мало счастья с твоей девкой?» Но он не уходил, стоял перед ее глазами, как живой, и взгляд у него был… Взгляд, который преследовал ее всю ночь. Взгляд, который он бросил на нее в последний раз! Взгляд жалкой, избитой в кровь дворняги!

Влад ушел, а она весь вечер не находила себе места. Та натянутая до предела незримая нить, которая связывала их пять лет, до сих пор не лопнула. И хотя держалась на последних волокнах, Даша продолжала ощущать импульсы, которые посылала ей душа Влада. Ее лихорадило даже в ванне, хотя вода в ней была горячее, чем обычно. Даша понимала, что ему сейчас очень худо, гораздо хуже, чем ей, но ничего не хотела менять. Довольно с нее жалости! Макаров успел сколотить целое состояние на ее любви. И не задумывался о последствиях, хотя мог предполагать, что все его шалости сходят ему только до поры до времени.

Как всякая обманутая женщина, Даша жаждала возмездия. Но самым краешком сознания, крошечным набором мозговых клеток понимала: заяви Влад о том, что расстался с любовницей навсегда, и будь он чуть-чуть настойчивей, она бы сумела его простить. Не забыть, нет! Этого бы у нее не получилось. Нельзя заставить силой отогнать от себя воспоминания о самых страшных событиях своей жизни…

Она долго нежилась в настое из трав, но ожидаемое облегчение не наступало. Давило за грудиной, и Даша понимала, что для ее сердца этот день не прошел бесследно. Однако и для Влада он стал потрясением. Очень редко генерал Макаров терпел поражения, но за последние два года пережил их несколько. Возможно, потому и голова поседела, и в глазах появилось совершенно несвойственное успешным людям выражение.

На мгновение ей опять стало жалко его. Запутался, подлец такой, в трех кустах, отсюда желание хотя бы внешне выглядеть удачливым. Возможно, он и впрямь удачлив, но счастлив ли при этом? Вряд ли! Иначе не стал бы искать с ней встречи. Конечно, она не сбрасывала со счетов его тщеславие, непомерное даже по нынешним меркам. И представляла, какой силы удар был нанесен по самолюбию Макарова, когда его сместили с того поста, к которому он стремился всю жизнь. Да еще она подсыпала соли на рану. Это не было простым совпадением. Никто не посмел бы сдать его с потрохами, будь он при власти…

Даша прекрасно понимала Влада, когда пыталась тогда, два с лишним года назад, смягчить его обиду, отвлечь и успокоить. Его проблемы беспокоили ее сильнее, чем свои, и поэтому она почти без потерь перенесла ту оголтелую травлю, которую по странной случайности одновременно с нападками на Макарова организовали бывшие ее коллеги и друзья. Ей всегда плохо прощали и работоспособность, и журналистское мастерство, и то, что в городе считалось престижным попасть в материал, подготовленный ее рукой. Многим не нравилось, что в эпоху всеобщего раздрая, гнусных разоблачений и расцвета популизма Дашины статьи оставались светлым пятном на фоне массовой черно-желтой писанины, которую с ее же легкой руки прозвали «гепатитом».

Когда она отошла от журналистики, а затем издала свои первые книги, их успех в Краснокаменске восприняли настороженно, посчитали за временное явление и, возможно, по этой причине упустили тот момент, когда могли бы в одночасье расправиться с ней как с писателем. А когда опомнились и набросились стаей, обвиняя ее романы в излишней сентиментальности, легковесности, а саму Дашу в работе на потребу обывателя, у нее появился надежный бастион из вставших на ее защиту читателей.

Конечно, Даша ожидала нечто подобное и знала, что в конце концов ее «закажут» или конкуренты, или местные «бонзы» от литературы, с презрением обзывавшие ее романы «коммерческим чтивом». Но не думала, что бросятся всем скопом в едином порыве смять, затоптать, уничтожить.

Поначалу она растерялась. Позвонила в издательство, и там ее живо привели в чувство. Редактор расхохоталась и велела ей не распускать сопли. «Считай, что сделан первый шаг к Нобелевской премии, — весело констатировала она. — У нас всегда так, раз принялись травить, значит, ты действительно чего-то добилась в этой жизни». И Даша поняла, что редактор права. Через неделю вернулся из Сочи Арефьев и очень гневно выступил на телевидении. Пресса примолкла, а через полмесяца к ней потянулись за интервью. Звонили и очень робко напрашивались в гости. Но она никого не принимала и вступать в дискуссии не торопилась. В то время ее больше волновали другие проблемы. Ее Влад продолжал балансировать на грани отставки… Господи, тогда она думала, что он и впрямь принадлежит ей. И как терзалась и страдала ее душа, если она узнавала новые подробности, которые только прибавляли ей боли и уверенности, что Макаров вот-вот слетит со своего поста.

Множество слухов гуляло по городу, его обвиняли в связях со спиртовой и автомобильной мафией, с незаконной торговлей лесом и нефтепродуктами, но она не верила ни единому слову, равно как и тому, что пост в Москве куплен за очень приличную сумму в баксах.

Все было гадко, мерзко, но она, как могла, поддерживала его, беспокоилась, не спала ночами… И тогда ей доложили про эту девочку, которая свободно разгуливала по коридорам главка и открывала ногой дверь в кабинет Влада, при том что у него часами дожидались приема весьма и весьма уважаемые люди. И о той весьма откровенной Светкиной фотографии поведали, которая неожиданно выпала из бумаг генерала Макарова прямо под глаза уборщицы. Все рассказали, даже не упустили то, как он морщился, если передавали ее просьбу позвонить, и как впервые за эти годы велел не сообщать Дарье Витальевне номер своего сотового телефона, который он менял ежемесячно.

И тут Даша сломалась. Она была не только профессиональным аналитиком, но еще и неплохим психологом, поэтому мгновенно свела воедино кое-какие детали и проколы своего возлюбленного. Она и раньше ловила его на мелком, казалось, необъяснимом вранье и излишней суетливости, когда без предупреждения появлялась в Москве. В мозаику их взаимоотношений добавились необходимые фрагменты и явили взору совсем не ту картину, которую она по простоте душевной представляла все эти годы.

Даша мгновенно набрала секретный номер, ведь его сдали тотчас, как только Влад попросил своих помощников не делать этого.

Она не помнила, что говорила, только чувствовала, что Влад испугался. Но теперь ей не было никакого дела до его эмоций, она бросила трубку и не поднимала ее всю ночь, хотя аппарат, казалось, раскалился от звонков. Пытаясь избавить себя от его пронзительно-негодующих трелей, она прятала голову под подушку, рыдала, как безумная, и только под утро догадалась рвануть шнур из розетки…

И все-таки в ее душе продолжала теплиться крошечная надежда, что Макарова оговорили намеренно, ведь это милиция, там могут состряпать любой компромат, придумать все, что угодно… Но ей немедленно подкинули доказательства. Бывший заместитель Макарова показал ей Влада, выходящего утром из московской квартиры на пару с ее соперницей. Даша не видела лица девушки, но разглядела счастливое лицо мужчины, которого так безоглядно любила, и все поняла. После целый год медленно умирала, снова принялась курить, мало писала и таяла, таяла… И только Ржавый Рыцарь сумел спасти ее от депрессии. Да еще Оляля!

— Дарья Витальевна, такси у подъезда, — сообщила администратор. Сегодня дежурила другая, весьма любезная дама. И на Дашу она смотрела с искренним сочувствием.

— Да-да, — отозвалась торопливо Даша и глянула на часы. Вместо обещанных десяти минут такси пришло через двадцать, но она не слишком огорчилась.

Церемония прощания начиналась в одиннадцать, наверняка весь местный бомонд толпится сейчас у черного входа в музей. Об этом ей сообщил Манька, который позвонил ей в номер через час после того, как она прогнала Влада. В Михаиле Гусеве, которого еще в университете прозвали Манькой, чрезмерная мягкость характера и смешливость поразительно сочетались с поистине уникальной способностью приспосабливаться к любым обстоятельствам. Всю ответственность за принятие важных решений он переложил на плечи супруги Татьяны, то бишь Таньки, с которой Даша прожила три года в одной комнате университетского общежития.

Вдобавок к тому, что он слыл одним из самых удачливых бизнесменов в городе, Миша успевал выдавать за год один-два неплохих боевика. Последние были несомненной заслугой Таньки, потому что именно она силой заставляла Михаила садиться за компьютер. Бывало даже, закрывала на замок в кабинете, но не позволяла мужу забывать, что он прежде всего писатель, а после уже владелец антикварного магазина и лучшей в городе картинной галереи. Постепенно стараниями той же Таньки Гусевы прибрали к рукам мелкое издательство и жили бы теперь припеваючи, если бы не Мишины пристрастия к тому, что отличало, по его стойкому убеждению, настоящего мужчину От подкаблучника: сауне, юным шлюшкам, бильярду и охоте.

По голосу Даша не поняла, знает ли Мишка о том, что произошло в ее номере. Но то обстоятельство, что он позвонил после ухода Влада и не поинтересовался, виделись ли они, позволило предположить, что Манька в курсе инцидента и наверняка попытается сгладить его печальные последствия.

— Чего у нас не остановилась? — спросил он подчеркнуто сердито. — Второй день в городе, не звонишь, не появляешься. Загордилась, матушка?

— Миша, я никого не хочу обременять, — сказала она устало. — Я знаю ваше гостеприимство, мне у вас хорошо, но пойми, сейчас не время выяснять отношения. Честное слово, хотелось побыть одной.

— Ну, прости, — Миша, похоже, обиделся, — с Оля-лей повидалась, а нам даже не соизволила позвонить. Так бы и не узнали, что ты в городе, если б Гришка не проболтался.

Даша не стала оправдываться и объяснять, что хотела позвонить попозже, но долго провалялась в ванне, а потом едва доползла до постели. И сейчас она сидела, закутавшись в одеяло, и клевала носом, желая одного: чтобы Манька наконец оставил ее в покое.

Но тот преследовал явно другие цели.

— Влада видела? — наконец спросил он сварливо.

— Видела, — вздохнула в ответ его собеседница.

— Где он?

— Понятия не имею. — Даша взглянула на часы и взмолилась: — Миша, одиннадцатый час, я умираю просто, спать хочу.

— Не сдохнешь! — цыкнул на нее Миша неожиданно сердито. — Что ты там опять натворила?

— Ничего новенького, — рассердилась она, — за что боролись со своим генералом, на то и напоролись. И будь добр, больше чтобы я не слышала ни этого имени, ни этого звания. Оставьте меня в покое!

Она с размаху опустила трубку на рычаги. И по давней привычке нырнула головой под подушку, отключившись до утра, пока в ее номер не постучала горничная. Она принесла газеты, которые Даша заказала с вечера.

С первых страниц всех местных изданий смотрело на нее такое знакомое и родное лицо, но в черной траурной рамке. Вновь ею овладели отчаяние и страх одновременно. Она должна обязательно появиться в музее, иначе ее не поймут и истолкуют ее поведение по-своему. И никому нельзя объяснить, как она боится увидеть мертвым человека, который был ей дороже, чем отец, ближе, чем самые близкие друзья…

Как всегда некстати, она вспомнила мужа. Он постоянно ревновал ее к Арефьеву, хотя был умным человеком и понимал, что между ними почти сорок лет разницы в возрасте. Даша скорее годилась Арефьеву во внучки, чем в любовницы. И все же каждая ее встреча с Дмитрием Олеговичем выливалась в дикий семейный скандал, с оскорблениями, угрозами и едкими замечаниями типа: «Свежанинки захотелось старичку, а ты, б… такая, крутишь перед ним задницей!»

Все это было гадко, несправедливо и крайне обидно. Поначалу Даша пыталась оправдываться, убеждать Богатырева в обратном, но он от этого приходил и вовсе в неописуемую ярость, а несколько раз даже бросался на нее с кулаками. Причем известие о ее романе с Макаровым принял гораздо спокойнее, обозвал дурой бабой, польстившейся на генеральские лампасы, а вот дружбы с Арефьевым не простил до самой смерти.

И она догадывалась почему. Богатырев был умным, но от природы ленивым и склонным плыть по течению человеком. Он очень осторожно относился к любым ее удачам, злорадствовал по поводу неудач, а успех первой книги переживал втайне как личное оскорбление. А к Арефьеву ревновал по той причине, что ничего не мог поделать против того родства душ, которое существовало между его женой и старым писателем. И хотя постоянно давал волю древним инстинктам, иногда на пьяную голову признавал, что внутренняя культура и искренность помыслов Дмитрия Олеговича оказались сильнее не только фашистских лагерей и сталинских застенков, но и брежневской цензуры, и гоп-стопа девяностых годов прошлого уже столетия.

Воспоминания о муже окончательно выбили ее из колеи. Нельзя думать о мертвых плохо, но, как Даша ни старалась, в памяти всплывали только прошлые обиды и ни одного счастливого момента. И Даша вдруг поняла, что никогда в ее жизни не было мужчины, с которым она испытала бы восторг взаимного влечения. Влад не в счет. Слишком долго он обманывал ее, чтобы она могла поверить в его ответные чувства. И сейчас только хотела понять, зачем понадобилась ему снова…

* * *

За квартал до музея уже стояло милицейское оцепление. Машины пропускали по специальным пропускам, но не ближе площади перед мостом. Словно отара баранов, автомобили грудились на специально отведенной площадке: «Волги» и «Нивы» с номерами городской и краевой администрации, а также несколько новеньких иномарок и крутых внедорожников, один из которых, несомненно, принадлежал Паше Лайнеру. Даша отметила это по цифрам номера. Они были одни и те же на всех его машинах, отличаясь лишь серией. Что ж, Паша мог себе позволить поразвлечься подобным образом…

У Даши пропуска не было, поэтому оставшееся до музея расстояние она преодолела пешком, сгибаясь под ударами ветра и прикрывая лицо шарфом. Несмотря на пронзительный холод и обжигающий хиус, возле музея бурлила многотысячная толпа. Усталые милиционеры пытались направить ее в нужное русло, им это удавалось, но с трудом. Лишь ближе к высокому крыльцу музея толпа сбивалась в плотную ленту, которая змеилась от самого моста, исчезала во входных дверях и вытекала на улицу с противоположного конца здания.

Даже речи не было, чтобы пробиться сквозь эту массу народа к вожделенному крыльцу рядом с черным ходом, которое защищали металлические перильца и четыре бравых омоновца при полной боевой выкладке. Скорее всего, там тоже требовали пропуск, поэтому не стоило даже пытаться.

Ей стало противно до омерзения. Узнай Дмитрий Олегович, что его смерть превратили в сборище «чистых» и «нечистых», непременно бы восстал из гроба… Но не в Дашиных силах было что-то изменить, к тому же в числе тех, кто шел в общей очереди проститься с ее Ржавым Рыцарем, она заметила всем знакомые лица знаменитых москвичей и питерцев: актеров и режиссеров, художников и писателей. Мелькнуло лицо Паши Лайнера. Угрюмый, в надвинутой на глаза кожаной кепке, он продвигался следом за известным кинорежиссером, ныне депутатом Госдумы, и нетерпеливо подпихивал его в спину, если тот замедлял шаг.

Даша отвернулась. Сейчас ей ни с кем не хотелось встречаться, ни с кем разговаривать. И все же ее взгляд мгновенно выхватил из толпы небольшую группу людей. С четырех сторон, как Ростральные колонны, возвышались фигуры телохранителей в длинных кожаных пальто, а за их спинами маячил Вадик Марьяш. Одетый во все черное, новоявленный олигарх смотрел скорбно в объективы телекамер и что-то вещал, явно объяснял причину, по которой он покинул важный экономический форум в Альпах.

Даша могла бы проникнуться уважением к подобному поступку, не догадывайся она о тайных помыслах Хенде Хоха, который просматривал перспективу на добрые десять лет вперед. И поэтому заранее заботился о своем имидже. Ведь когда-нибудь этот подвиг обязательно всплывет и напомнит россиянам об истинных пристрастиях Вадима Марьяша, ставящего человеческие ценности выше материальных.

От этого на душе стало еще противнее. Ведь если Марьяш братается с народом, значит, где-то в толпе находятся Макаров и его люди, не хватало только столкнуться с Владом лоб в лоб.

На ее счастье, люди мало обращали внимание друг на друга. И, стиснутая в толпе, Даша почти забыла о своих личных неприятностях. Медленно переставляя ноги, она двигалась вместе со всеми к зданию музея. На душе было пусто. Никого не хотелось видеть и слышать. Слез тоже не было, хотя многие вокруг плакали.

Наконец длинная лента сгорбившихся от горя людей обогнула автомобиль телестудии с операторским краном, люлька которого содрогалась от ударов ветра. Вдобавок опять пошел мелкий снег, который залеплял лицо, но стало чуть теплее. Показалось крыльцо музея. Даша вздрогнула и остановилась. И стояла некоторое время, пока на нее не стали ворчать и толкать в спину. Она оглянулась. Пожилая женщина с бледным лицом недовольно пробормотала: «Вы что, милочка, застыли? Не мешайте людям…» Даша словно очнулась и стала торопливо выбираться из толпы. Нет, ни в коем случае она не должна видеть Ржавого Рыцаря мертвым. Она обязана запомнить его веселым, с живыми, ясными глазами, точно такими, как на огромном портрете над входом в музей. На ней Арефьев в морской форме. Ему лет двадцать, не больше…

Она зажимала кулаком рот, чтобы не закричать от горя, не впасть на виду у всех в истерику, и не отвечала на недовольные реплики тех, кого толкала или отстраняла с дороги. Порой не слишком вежливо, но ей казалось, что она задохнется сейчас, упадет замертво прямо под ноги милиционерам, которые отнюдь не приветливо наблюдали за ее попытками выбраться из толпы наперекор общему движению.

К счастью, ее заметил Оляля. Он буквально выхватил ее за шиворот и протащил мимо милицейских кордонов.

— Дашка, что за паника? — проворчал он сердито, вытирая ей щеки платком, от которого несло застарелым запахом табака. — Куда тебя повело?

— Ляля, — она ухватилась за него, как утопающий за буек, — я боюсь, я не хочу видеть Арефьева мертвым. Уведи меня отсюда.

— Не сходи с ума, — Гриша заставил ее высморкаться и сунул платок в руки. — Держи! — И огляделся по сторонам.

Море людей запрудило все ближайшие улицы. Оляля искал, куда им лучше направиться. На фоне черно-серых одеяний пуховик Даши смотрелся слишком ярко, и она уже поймала несколько осуждающих взглядов. Тем более многие заметили, что она не дошла до музея… Напрасно было надеяться на то, что ее не узнали…

Честно сказать, сейчас это заботило Дашу меньше всего. И тем не менее надо было срочно искать пути отступления. Кроме того, она хотела найти Татьяну, чтобы попросить машину. Даша надеялась уехать в Сафьяновскую после обеда, чтобы ни с кем не встречаться до завтрашнего дня. До села было чуть более двухсот километров. И даже при плохой погоде она рассчитывала добраться до него довольно быстро. Хорошо бы выехать из Краснокаменска в два-три часа пополудни, чтобы поспеть до того, как стемнеет. Она знала от Оляли, что гроб с телом Арефьева привезут туда часам к десяти вечера, чтобы последнюю ночь он провел в доме своих родителей. И надеялась, что тогда уж никто не помешает ей проститься с Ржавым Рыцарем и провести ночь возле его гроба.

— Ляля, — она тронула Гришу за плечо, — мне надо как-то позвонить Таньке или Маньке на сотовый. Я хочу попросить у Гусевых машину.

— Зачем тебе машина? — удивился Оляля. — Завтра с утра пойдут автобусы. Я тебе приберегу местечко. А то поезжай с Пашей. Он обрадуется. Только свистни!

— Не хочу я свистеть и в автобусе не хочу, — насупилась Даша. — Мне надо сегодня уехать.

— Смотри, — Оляля покачал головой, — а если пурга еще сильнее зарядит?

— Не пугай, что мне, впервой… — Даша не успела закончить фразу.

Чья-то рука легла ей на плечо. Она оглянулась. Это оказался Влад. Лицо его было бледным, а взгляд — непроницаемым.

— Дарья Витальевна, — голос его звучал подчеркнуто официально, — Вадим Анатольевич желает выразить вам свою признательность за те теплые слова, которые вы сказали о нем в своем интервью.

— Какие слова? — опешила Даша. Меньше всего она думала сейчас о своих интервью и тем более теплых, сказанных в чей-либо адрес словах.

— Он вам напомнит.

Влад отвернулся и махнул кому-то рукой. Как по мановению волшебной палочки, толпа расступилась, и Вадик Марьяш явился ее взору с подобающим случаю печальным взглядом и слегка виноватой улыбкой.

— Дарья Витальевна, дорогая, — олигарх приложился губами к ее руке и участливо вздохнул: — Примите мои соболезнования. Я искренне сочувствую вашему горю. Смерть Арефьева — величайшая утрата для России.

— Скажите, Вадим, — Даша намеренно не назвала его по отчеству, — вы читали что-нибудь из книг Арефьева?

— А как же, — тот снисходительно усмехнулся, — у меня есть «Забытые под снегом» с личным автографом Дмитрия Олеговича. К тому же, если вы не в курсе, я финансировал издание его собрания сочинений.

— Значит, не читали, — Даша насмешливо посмотрела на Марьяша. И тот покраснел под ее взглядом. «Выходит, не совсем еще расплевался с совестью», — подумала она, но вслух сказала другое: — Какие ваши годы, еще прочитаете. А может, и нет. Его книги нельзя читать между делом, в метро или в самолете.

— Я понимаю, — Марьяш явно чувствовал себя не в своей тарелке, но разве он мог сдать свои позиции первым и потому продолжал с должной почтительностью во взоре: — Молодежь не успела обрести моральной закалки старшего поколения и поэтому так быстро очерствела и обездушела. Жаль, что Арефьевы уходят, а. с ними уходит то, что помогает России держаться на плаву.

Даша вылупила на него глаза, удивившись слишком правильным фразам. И тотчас поняла, почему Вадим Марьяш заговорил столь высокопарно. На них уставились объективы нескольких телекамер. Неважно, что она стояла к ним спиной, главное — олигарх находился в ракурсе. Молодой да ранний, с хорошо подвешенным языком и обаятельной улыбкой, от которой таяла вся лучшая половина российского общества.

— Я вполне с вами согласна, — Даша вежливо улыбнулась. — Вы очень метко охарактеризовали роль старой русской интеллигенции. Если б вы еще читали их книги, то Россия не плавала бы в дерьме, а крепко стояла на своих ногах.

Она не видела реакции Марьяша, но по лицам телевизионщиков поняла, что ее слова попали в цель. Отвернувшись от олигарха и его свиты, Даша стала выбираться из толпы. Расстроенный ее выходкой, Оляля сердито гудел за спиной:

— Ты что, с катушек слетела? Поганок объелась? Зачем Марьяша обидела? Он ничего плохого тебе не сделал!

— Отстань! — рявкнула она. — Марьяши плачут крокодильими слезами, а сами рвут страну на куски. Это для нас Арефьев — Ржавый Рыцарь, а для них он всего лишь объект наживы.

— Что ты порешь? Какой наживы? — опешил Оляля. — Чего он мог нажить с Олеговича?

— Образ он мог нажить, образ! Образ благодетеля и радетеля! Неужели непонятно, что это даже не волчонок, а самый настоящий волчара в овечьей шкуре, ты же сам меня недавно в этом убеждал.

— Ну и что? — изумился Оляля. — При чем тут Олегович?

— Ты совсем тупой? Или прикидываешься? — Даша покачала головой и махнула рукой. — Ладно, проехали, не хватало нам подраться из-за этого Марьяша. Все ты прекрасно понимаешь, только решил меня по какой-то причине разозлить.

— Это гораздо лучше, чем твои сопли, — неожиданно улыбнулся Оляля. — Я не люблю, когда бабы ревут. От этого я слабею и самому завыть хочется.

Они выбрались на набережную, где ветер и вовсе разбушевался, как пьяный в стельку «новый русский». Согнувшись под его ударами, они, точно партизаны, перебегали от одного скопления деревьев к другому, пока не достигли Речного вокзала. Здесь они нашли наконец убежище в крошечном кафе, где им подали горячий чай с лимоном и пиццу. Но кусок не лез Даше в горло. Она по-прежнему не находила себе места, а на вопросы Оляли отвечала не сразу и невпопад.

И тогда Гришино терпение лопнуло.

— А, чтоб тебя, раззява! — выругался он в сердцах и достал из кармана мобильник. — Звони хоть Таньке, хоть Маньке, но запомни, я тебя уговаривал поехать завтра утром. Если не хочешь видеться с этой сворой, я звякну Лайнеру. Он через минуту примчится, я тебя уверяю!

— Дай трубку! — Она почти вырвала телефон из рук Оляли. И набрала номер Таньки, чтобы узнать, что абонент временно недоступен. Тогда пришел черед Маньки.

— Слушаю, — произнес Гусев нежно, но она почувствовала, как он подобрался, когда понял, кто ему звонит на самом деле.

— Миша, мне нужна машина, — начала Даша без долгих подходов к теме. — Я хочу уехать в Сафьяновскую сегодня после обеда. Ты меня знаешь, твою колымагу я не обижу… Бензин, естественно, мой.

— Видишь ли, — Гусев замялся на мгновение, — у нас все колеса в деле, особенно сегодня и завтра.

— Но я прошу вашу старую машину, — произнесла она с досадой.

— Я понимаю, — протянул Гусев. Даше показалось, что он прикидывает, как ему поступить. И прикинул очень быстро: — К сожалению, она стоит у меня без колес и аккумулятора, да и карбюратор барахлит.

— Спасибо, мне все понятно, — Даша отключила телефон и беспомощно посмотрела на Олялю. — Отказал. Говорит, что разобрана. Я не ожидала…

Гриша исподлобья посмотрел на нее, затем затолкал в рот оставшийся кусок пиццы и принялся сосредоточенно жевать. Даша сжимала в руках трубку мобильника, смотрела в окно, а по щекам ручьем текли слезы.

— Кончай реветь! — приказал Оляля и потянул из ее рук трубку. — Верни добро, а то грохнешь о стенку, а он мне кучу тугриков стоил. — Он подал ей пуховик и вдруг весело подмигнул: — Давай одевайся, едем ко мне! Так и быть, дам тебе свой «москвичонок». Неделю назад старикан по всей программе техосмотр проскочил, думаю, до Сафьяновки не развалится.

Даша вскочила на ноги. Не бог весть что, но все же горбатый Лялькин «москвичонок» гораздо лучший вариант, чем идти на поклон к Лайнеру. Она поцеловала Олялю в щеку, а он пробурчал сурово:

— То сопли, то вопли, то поцелуйчики! С вами, бабами, своей смертью не сдохнешь!

Глава 7

Сначала ей повезло. По дороге недавно прошлись снегоочистители, присыпали полотно песком, и хотя мела поземка, «москвичонок» легко шел под восемьдесят километров. Даша подумала, что еще засветло успеет в Сафьяновскую. На душе у нее сразу полегчало, стоило последним домам Краснокаменска исчезнуть за ее спиной. Верховой ветер разогнал облака, и небо сияло немыслимой и по-весеннему яркой голубизной.

Конечно, она могла бы спрямить дорогу и добраться до Сафьяновской через водохранилище. Но Оляля взял с нее честное слово, что она не полезет на лед. Море в этом году замерзло поздно, и под снежными заносами могли скрываться предательские полыньи и наледи.

Она и сама не решилась бы на столь опрометчивый шаг. Проселочные дороги грозили другой бедой. Можно было загнать машину по самое брюхо в сугроб и выбираться из него до морковкиных заговен.

Первая сотня километров шла через лес, сказочный в своей красоте. Огромные ели в горностаевых шубах и шапках стояли вдоль дороги, склонив верхушки под тяжестью снега, словно важные сивобородые бояре, с любопытством ожидавшие выхода государя с молодой государыней. Малолетние елочки толпились стайками у дороги, и Даша вспомнила, что скоро Новый год, единственный праздник, который она любила. Но каждый прибавлял ей грусти: за спиной копились года, а впереди их становилось все меньше и меньше. И крошечный этот запас таял и таял, как снежок на детской ладошке.

Снова Ржавый Рыцарь ворвался в ее мысли. Чуть больше года прошло после его второго, особо страшного инфаркта. Она примчалась в Краснокаменск из Англии, но Паша успел, как всегда, первым. Встретил ее на пороге госпиталя, весь какой-то осунувшийся, словно после глубокого запоя, и, подхватив под руку, долго вел ее по этажам и коридорам к кабинету начальника кардиологического отделения и что-то бормотал про двустороннее поражение миокарда, и что он достал какое-то лекарство за две тысячи долларов, и что Олеговичу после него полегчало… В панике они где-то оставили Дашину шубу, а после долго не могли ее отыскать. Оказалось, что шубу забрал из Пашиных рук его водитель Митя и даже успел выспаться на ней. Но они оба ничего не помнили, перепуганные и почти отчаявшиеся…

Однако благодаря то ли Пашиному чудо-лекарству, то ли доброй наследственности предков, одаривших его неплохим здоровьем, Арефьев снова выкарабкался. А через несколько дней им позволили пройти к нему в палату. Дмитрий Олегович сверкал новыми зубами и весело бахвалился: «Смотрите, прямо-таки голливудский оскал, льгота репрессированному». И подмигивал: «Осталось последней воспользоваться — бесплатными похоронами». Они с Пашей бурно запротестовали, но Арефьев серьезно посмотрел ей в глаза и взял за руку: «Даша, дай слово, что обязательно приедешь ко мне на похороны!»

Она не выдержала и отвернулась. В его взгляде ясно читалось, что Ржавый Рыцарь не шутит и, возможно, знает, какой срок отмерен ему судьбой. Совсем невеликий срок. Сердце откликнулось болью, и она не сумела отшутиться, как это бывало прежде. Спас положение Паша. Он обнял ее за плечи и пробурчал сердито:

— О чем разговор, Олегович? Кто ж откажется на дурняк киселя похлебать…

Вот и пришел этот «дурняк». Скоро наступит Новый год, но уже без него, Дмитрия Олеговича Арефьева, никогда не унывающего Ржавого Рыцаря. Без его шуток и веселых подковырок. «Ну, где мои молодые годы, Даша?» — частенько спрашивал он, и эти слова были самым большим подарком для нее. Потому что давно догадалась о том, о чем он ни разу не сказал напрямую: как он жалеет об их огромной разнице в возрасте. «Там, где я под стол пешком ходила», — привычно отшучивалась она, и оба прекрасно понимали, что Даша никогда не воспримет его как мужчину в прямом смысле этого слова. Для нее он значил гораздо больше. Кумир, фетиш, идол, которому она поклонялась не менее истово, чем язычники древним божествам.

* * *

Мотор вдруг чихнул, и сердце екнуло в унисон с ним. Но «москвичонок» продолжал как ни в чем не бывало бежать по дороге, и Даша успокоилась. И только сейчас она заметила, что тайга расступилась. Бескрайняя степь распахнулась перед ней, как полы огромной бараньей шубы. С той и другой стороны дорожного полотна разлеглись похожие на горбы верблюдов, бурые от мертвой травы сопки. Пурга снесла с них тонкий покров снега, но в ложбинах таились глубокие по пояс сугробы, покрытые толстым, выдерживающим вес взрослого человека настом.

И на всем этом бескрайнем, ограниченном только горизонтом пространстве ни одной живой души: ни тебе овечьих отар на склонах холмов, ни одинокой птицы, парящей высоко в небе, ни улепетывающего со всех ног зайца, ни рыжей лисы, мышкующей в лесополосе. Всех разогнал злобный ветер, даже камыши вокруг небольшого озерца прибил к земле.

Машин на дороге встречалось мало, и лишь единожды попался пост ГАИ, безжизненный, как и все вокруг. Хиус оказался сильнее даже служебного долга.

Но в машине, несмотря на ее преклонный возраст, было тепло, и Даша расстегнула пуховик и сняла с головы шапочку.

Дорога пошла в гору, миновала перевал и спустилась в новую долину, ровную, как тарелка. Изредка то слева, то справа от шоссе мелькали и пропадали за спиной почти идеальные по форме, но размытые временем земляные пирамиды. Это знаменитые усыпальницы динлинских князей, рыжеволосых и голубоглазых жителей тагасукских степей, до той поры, пока на эти земли не пришли конные орды Чингисхана. Где-то она читала, что здешние пирамиды намного древнее египетских. И не зря, видно, эта долина в последние годы, когда открыли границы, стала настоящей Меккой для археологов, как своих, российских, так и зарубежных тюркологов.

Даше всегда не хватало времени, чтобы посетить Долину Царей, так ее немного высокопарно называли ученые. Где-то недалеко, говорят, обнаружили неплохо сохранившийся домонгольский еще дворец, чуть дальше, в урочище Пляшущих Теней, с древних времен проводят камлание хемы — местные шаманы, а в одном из хитрых тайников в разрушенном кургане обнаружили настоящий клад из золотых и бронзовых украшений. Пришлось вызывать СОБР, чтобы уберечь его от грабителей, которые дважды пытались напасть на лагерь археологов. Все это она узнавала из газет и тем не менее оставляла знакомство с Долиной Царей на потом — ведь то, что под боком, никуда не убежит, и не подозревала, что совершает одну из самых распространенных ошибок. Гоняясь за журавлем в небе, мы зачастую выпускаем из рук синицу.

Впереди замаячили горы. На их спинах лежали мрачные снеговые тучи, которые как на полозьях скатывались вниз, затягивая рваной грязной пеленой подножие пятиглавого исполина, гольца Абдраган [3], который навис над долиной. Согласно местным легендам, именно к его вершинам пристал в доисторические времена ковчег со спасшимися после Всемирного потопа людьми и животными. Первым на землю ступил ирбис — снежный барс, особо почитаемый в этих краях хищник. Редкий и очень опасный. Его фигурка украшает герб маленькой республики, границы которой охраняет грозный Абдраган…

Но голову Даши сейчас занимали не пристрастия местных жителей, не их обычаи и не их история. Она поняла, что слишком поторопилась радоваться ясной погоде и ухоженному дорожному полотну. До Сафьяновки оставалось с полсотни километров, не больше, когда мощный снеговой заряд торпедой ударил точно в лоб ее «москвичонку». Машину подбросило, как жестянку, и Даша тотчас пожалела, что не положила в пустой багажник хотя бы с десяток кирпичей, как советовал ей Оляля.

Страшные тучи клубились почти у самой земли, резко стемнело. И через пару мгновений машина оказалась в центре котла, в котором пурга варила свое адское зелье. Свет фар едва пробивался сквозь сплошную стену снега, колыхавшуюся в их бледных лучах, как огромный занавес под порывами сквозняка. Дворники забило снегом, и они едва ползали по стеклу, а вскоре и вовсе застыли, словно поставили крест на ее попытках двигаться дальше. Даша снизила скорость до минимума и некоторое время ехала вслепую. Но сколько такая езда могла продолжаться? До первого поворота или мостика через реку? Не хватало еще слететь в кювет или, хуже того, свалиться в обрыв. В одиночку она не выберется, а надеяться на то, что какой-нибудь дурень вроде нее отважится отправиться в дорогу по такой лихоманке, не приходилось.

Она выругалась и тут же въехала в сугроб, наметенный поперек дороги. Выжала сцепление, но задние колеса крутились вхолостую, мотор ревел, наполняя кабину выхлопными газами, и она сдалась. Натянув шапочку и застегнув пуховик, Даша попробовала открыть дверцу, но ее придавило снегом. Кроме того, порывы ветра были настолько сильными, что когда она, увязнув в сугробе по колено, все-таки выбралась наружу, то не смогла удержаться на ногах и повалилась в снег. Уже на расстоянии вытянутой руки невозможно было разглядеть, что происходит вокруг. Задние огни тоже забило снегом, и лишь свет фар продолжал пробиваться сквозь дикую свистопляску взбесившейся природы. «Москвичонок» прямо на глазах засыпало снегом, и все попытки Даши очистить рукавичкой лобовое стекло не увенчались успехом.

Даша вернулась в салон. Через плохо прикрытую дверцу снег набился на сиденья, а в ногах и вовсе образовался сугроб.

Что делать? Даша достала дорожный атлас, включила свет в салоне и попыталась разобраться, где же она сейчас находится. Прикинув расстояние, вгляделась в жирную линию тракта, который тянулся до границы с Монголией. Если она проехала Долину Царей, то до Сафьяновской оставалось чуть меньше сорока километров. На карте вблизи Абдрагана значилась всего лишь одна деревня. «Кирбижель» — с трудом разобрала она мелкие буквы. Но селение располагалось не по тракту, а в стороне, километрах в пяти от дороги. Даже не стоило добираться до нее пешком. Раз плюнуть заблудиться в бескрайних полях. Да при таком ветре она вряд ли сумеет пройти больше десятка метров.

Что-то темное внезапно прижалось к боковому стеклу, и она испуганно вздрогнула. «Что-то» отсвечивало красным, и через мгновение Даша поняла — это всего лишь рваный пластиковый пакет, принесенный бурей бог весть откуда, возможно, из того же Кирбижеля. «Сорвет ветром, значит, замерзну, — неожиданно загадала она, — продержится, выживу…» Пакет держался как приклеенный, и новая мысль неожиданно посетила ее голову. На заднем сиденье лежало несколько деревянных реек — заготовок для подрамников. Гриша просил их не трогать, но он наверняка простит ее самодеятельность, если это поможет ей спастись.

Даша перетащила рейки себе на колени, затем вытянула шнур, стягивающий внизу пуховик, и связала их в плотный пучок. И снова вылезла из машины. С трудом, но ей удалось вогнать рейки почти до половины их высоты в сугроб рядом с багажником. Сверху Даша натянула тот самый прибившийся к машине беспризорный пакет и привязала его к рейкам носовым платком. Он сразу наполнился воздухом и забился на ветру, как красный пионерский флажок. Буря ревела и рвала его, словно дикий зверь когтями, тем не менее Даша надеялась, что ее сигнал бедствия продержится какое-то время… Окрыленная своим маленьким успехом, она вернулась в машину. Теперь, по крайней мере, любой идущий со стороны Краснокаменска автомобиль не врежется в задницу «москвичонка»…

Двигатель работал, и все же ноги стали замерзать от настывшего на морозе днища. Кроме того, она понимала, что угарные газы постепенно наполняют салон, и, подумав, повернула ключ, выключая двигатель. Боковые окна почти мгновенно затянуло кружевом изморози, и Даша не видела, держится ли пакет или его давно сорвало ветром.

В салоне ощутимо похолодало. Изо рта шел пар и оседал инеем на внутренней обивке автомобиля. Даша достала из сумочки блокнот и ручку. И обнаружила рядом с ними небольшой сверток. Это Гриша сунул ей в дорогу пару бутербродов с маслом и сыром. Озябшие руки слушались плохо, в одной она держала бутерброд, а другой торопливо нацарапала несколько номеров телефонов. И, не сдержавшись, быстрыми штрихами изобразила шаржированную фигуру Арефьева в нелепых старинных доспехах и шлеме, ее когда-то придумал Ляля, и подписала «Ржавый Рыцарь», словно попрощалась с ним.

Покончив с этим нелегким делом и расправившись с бутербродами, она некоторое время сидела без движения, тупо уставившись в темное лобовое стекло. Затем встрепенулась, вырвала листок из блокнота, сложила его вдвое и затолкала за бюстгальтер. Так вернее, быстрее поймут, что к чему. Но у нее уже зуб на зуб не попадал от холода. Даша стянула чехлы с заднего сиденья, они были из искусственного меха, сняла ботинки и закутала ноги в чехлы. Затем натянула поверх шапочки капюшон пуховика, а руки засунула в рукава.

На некоторое время она и впрямь согрелась, и тотчас ее неудержимо потянуло в сон. С четверть часа она мужественно с ним боролась. Трясла головой, ругалась. Но вскоре поняла, что это выше ее сил, и закрыла глаза…

…Она ехала в пролетке. Сейчас, сейчас, отсчитывало сердце секунды, вот он, этот поворот. Она уже видела двух бомбистов в черных тужурках политехнического института. Они стояли почти напротив друг друга по обе стороны улицы, а высокая фигура того, кого она любила больше жизни, вожака их боевой группы, виднелась чуть дальше. Лицо у него было напряженно, брови сведены у переносицы, тонкие губы сжаты в едва заметную полоску.

Пролетка остановилась у аптеки. Она сошла и сунула извозчику двугривенный. Затем направилась к деревянной театральной тумбе, на свое, отведенное ей в этой операции место. Первым делом проверила револьвер, который все это время придерживала за пазухой. И тут вожак взмахнул рукой. Внимание! Вот-вот покажется карета. Тогда он вскинет руку во второй раз, и бомбисты метнут самодельные бомбы под копыта лошадей и колеса экипажа. Вчера они весь день тренировались за городом, поэтому не должны промахнуться.

Но ее роль в другом: сразу после взрыва она должна подскочить к карете и выстрелить в великую княгиню, жену наследника, если та еще будет жива. Она предполагала, что казаки-атаманцы из охраны будущего императора зарубят ее на месте, и готова была пустить себе пулю в висок прежде, чем они придут в себя после взрыва. Она нисколько не страшилась смерти. В том предназначение их группы — отомстить за смерть товарищей, которых два месяца назад повесили в Шлиссельбурге за убийство дяди царя. Она шла на смерть осознанно, равно как и ее любимый, и как те, почти незнакомые ей студенты-политехники…

Карета вывернула из-за поворота неожиданно, чуть раньше, чем ее ожидали. Но она успела ухватить взглядом и сам экипаж, и предваряющий его появление сигнал вожака. Бомбисты одновременно шагнули на мостовую, взметнулись руки с зажатыми в них чугунными шарами. Она тотчас укрылась за тумбой, чтобы не посекло осколками. Но взрывов не было. Страшно кричали люди, дико ржали лошади, однако бомбы не взорвались.

Она выглянула из-за тумбы. Лошади, которые везли карету, вынесли ее на тротуар, а бомбисты уже лежали на мостовой, и несколько дюжих казаков избивали их ногами. Откуда-то появились жандармы, придерживая шашки, они разгоняли зевак. В воздухе стоял забористый мат и слышались гневные крики толпы.

Тут она заметила, что их вожак стоит в стороне, за деревьями, и ей показалось, будто он с любопытством взирает на то, что происходит рядом с экипажем. Он мгновенно почувствовал ее взгляд. Его лицо исказилось, и он повелительно махнул рукой в сторону кареты. К ней только что подкатила коляска. Великая княгиня с маленькой девочкой на руках вышла из кареты. Им помогли подняться в коляску. Два жандарма заскочили следом. И в этот момент она рванулась им навстречу, целясь из револьвера прямо в лицо юной красивой женщины и пытаясь что-то кричать при этом. Но горло стянули спазмы, а пальцы задеревенели, и она, как ни старалась, не сумела нажать на спусковой крючок.

На нее набросились сзади, схватили за волосы, повалили на землю, и последнее, что она заметила, это любопытный взгляд ребенка и глаза княгини. Александра смотрела на нее с жалостью. А когда ее подняли на ноги, вдруг бросила к ногам своей несостоявшейся убийцы платок. «Утрите ей лицо, оно у нее в крови», — произнесла великая княгиня с явным немецким акцентом, а та, которую она пожалела, едва не задохнулась от ненависти. Все пропало! Смерть их товарищей останется неотомщенной…

Даша повернулась и стукнулась лбом о боковое стекло. Локоть уперся в рулевое колесо, и громкий стонущий звук ударил ее по ушам. Она испуганно отдернула руку от сигнала, но, успокоившись, несколько раз нажала на него, прекрасно понимая, что вряд ли кто расслышит его сквозь завывания пурги. Однако это помогло ей справиться с сердцебиением. Странный какой-то сон она увидела, ничем не связанный ни с ее литературными интересами, ни с событиями прошлой жизни. Скорее он походил на эпизод из старого фильма про жизнь революционеров. Но при чем тут великая княгиня, жена будущего императора Николая Второго? Как Даша ни напрягала мозги, не могла вспомнить, существовал ли исторический факт нападения боевиков на карету будущей императрицы или это плод ее воображения? А может, она читала где-то об этом покушении или слышала краем уха? И о нем почти ничего не известно по той простой причине, что оно было неудачным. Но почему все-таки бомбы не взорвались? Причем обе? Наверняка их тщательно проверили, прежде чем пустить в дело…

Тут Даша окончательно пришла в себя и поняла, что ее волнуют совсем не те проблемы, которые должны волновать человека в ее положении. Ноги замерзли настолько, что она почти их не чувствовала. И тут Даша вспомнила о пуховых носках Оляли. Вот в них-то ее ногам было бы тепло, как в духовке. Однако она так поспешно собиралась, что забыла взять в дорогу самое необходимое, не говоря уже о носках. Например, термос с горячим чаем или ту же фляжку со спиртным, которая осталась в номере.

Она поворочалась на сиденье, разминая затекшие мышцы. Кровь быстрее побежала по жилам, пальцы заломило от ее притока, но боль напомнила Даше, что она до сих пор жива и пока еще контролирует себя. Она принялась растирать ноги. При этом Даша опять согрелась и даже попыталась открыть дверцу, чтобы понять, что происходит снаружи. Однако та не поддалась ни на йоту, вероятно, ее завалило снегом, а может, просто примерзла.

Ветер продолжал завывать и месить снежную муку, но, кажется, его порывы стали тише, пустой багажник уже не грохотал, как тамтам африканского воина. Скорее всего, «москвичонок» замело по самую крышу. Даша огорченно вздохнула. Если Гришины рейки повалило, а пакет сорвало ветром, то ее откопают только тогда, когда прекратится пурга. Тут она вспомнила, что утром по тракту пойдут автобусы и машины с теми, кто отправится в Сафьяновскую на похороны Арефьева. Она представила, какие будут у них лица, когда из машины достанут ее закоченевший труп. И скривилась. Оляля, Лайнер, Мишка с Танькой… Она бы врагу не пожелала подобного зрелища, а каково будет ее друзьям? Хотя утром уже ничто не будет ее волновать: и как она выглядит, и что подумают при этом ее друзья и недруги.

Страшная усталость навалилась на Дашу. Она уже не пыталась ей сопротивляться. И снова закрыла глаза…

…Виселица возвышалась впереди, и ее контуры в бледном свете раннего утра казались дверным проемом, распахнутым в еще не наступивший день. На площади бесновалась толпа. Осужденных на казнь окружали плотным кольцом солдаты. Они шли, выставив перед собой винтовки с примкнутыми к ним штыками. И все же толпа теснила их, напирала, сжимала, а в лица тех, кто пытался убить будущую императрицу, летели плевки, комья земли и камни. Обреченные на казнь молодые люди были закованы в железо и не могли защититься от народного гнева. Толпа ревела: «Цареубийцы!» — и хмелела от собственной ярости, как будто от чарки домашнего самогона.

— Дурка! Дурка! Раззява! — послышался ей вдруг голос Оляли. Она подняла голову и увидела юродивого — грязного, тщедушного, шелудивого. Он метался рядом с помостом, на котором всю ночь стучали топоры плотников, спешно сооружавших эшафот для висельников. Лохматая голова на тонкой шее болталась, как коровий колокольчик. Он задирал к небу костлявые руки и голосил истошно: — Смерть, смерть иродам! Раззявы! — и еще что-то совершенно непонятное и оттого жуткое и безысходное. Она зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза, то обнаружила, что у юродивого и впрямь лицо Оляли… Он разевал рот, корчил рожи и кривлялся, кривлялся, брызгая слюной, и визжал, тыча в осужденных пальцем: — Кровь! Кровь! Пуститя кровь, юшку пуститя…

Наконец их подвели к эшафоту. Вокруг него стояли в оцеплении конные казаки с шашками наголо. Ее взгляд выхватил группу из нескольких человек: врач, священник, прокурор с кожаным портфелем. За их спинами сидел на корточках человек в красной рубахе и быстро курил в кулак. Иона поняла по рубахе, что это палач…

Врач и священник о чем-то тихо переговаривались и не обращали внимания на осужденных, словно казнь давно стала для них будничным, таким же обыденным делом, как поход в булочную или поездка на дачу.

Обреченные застыли на помосте и стояли без движения, пока их освобождали от цепей. Толпа притихла, а юродивый сел прямо в грязь и уставился на них своими круглыми безумными глазами. Он чесался, быстро и возбужденно, как собака, а сквозь немыслимое рванье проглядывало бурое иссохшее тело, все в ссадинах и расчесах. Она отвела от него глаза и перевела их на толпу. Ни одного доброго взгляда, а на лицах всего лишь любопытство, вожделение и злорадство. И это так не вязалось с надвигающейся трагедией, с самим таинством смерти, что она подняла голову и стала смотреть в небо. Там плыли легкие облака и виднелся бледный серп луны. Нет, совсем по-другому представляла она последние минуты своей жизни…

Прокурор нетерпеливо посмотрел на карманные часы, захлопнул крышку и достал из портфеля картонную папку. Затем быстро взбежал по ступеням на эшафот, следом за ним поднялся жандармский поручик. Прокурор выступил вперед и открыл папку. Он по очереди опросил осужденных: фамилия, имя, происхождение, год и место рождения, будто хотел удостовериться, что казнят именно тех, кто значится в приговоре.

За последние дни эта процедура повторялась неоднократно, и осужденные отвечали равнодушно, словно речь шла о ком-то чужом, а не о них самих. Сверка данных закончилась быстро, ведь их было только трое. Два неудавшихся бомбиста и та, что не сумела расстрелять княгиню. Их вожак погиб на месте покушения, выстрелив себе в висок в тот момент, когда на него набросились жандармы.

Прокурор перевернул бумагу и начал зачитывать приговор зычным голосом, бившимся гулким эхом в каменные стены окружающих площадь домов:

«Военно-окружной суд… согласно положению „О преступлениях государственных“… „Уложения о наказаниях уголовных и исправительных“, том пятнадцатый, в соответствии со статьей 241-й, коей всякое злоумышление и преступное действие против жизни, здравия или чести Государя Императора, равно как и членов Императорской семьи, и всякий умысел свергнуть их с престола… В соответствии со статьей 243-й, коей все участвующие в злоумышлении или преступной деятельности против священной особы Государя Императора или против прав самодержавной власти… В соответствии со статьей 245-й… приговариваются… к лишению всех прав состояния и смертной казни через повешение…»

Прокурор читал все быстрее, пропуская абзацы и проглатывая окончания слов, а голос его забирал и забирал вверх и, казалось, вот-вот сорвется от напряжения.

«За принадлежность к преступному сообществу „Народная воля“… за хранение оружия… за изготовление самодельных метательных снарядов… за сопротивление властям…» — слова вылетали с присвистом из прокурорских уст. И последнюю фразу «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит» он произнес с явным облегчением.

Прокурор покончил с приговором, а на его место заступил протоиерей. Он уже успел облачиться поверх рясы в епитрахиль, выпростав крест наверх.

— Исповедуйтесь, рабы Божий, — протянул он нараспев, поднимая зажатое в кулаке распятие.

Студенты смотрели угрюмо, а один, тот, что постарше, пробурчал:

— Лишнее, батюшка, не трать время!

— Не возропщите на Господа, не богохульствуйте, не предавайте себя гордыне, дети мои! — Протоиерей словно не заметил вызова в словах осужденного, говорил мягко и доброжелательно. — Спаситель завещал нам любить ближнего аки себя самого, и эта благовесть по всему миру идет. И даже на пороге земного существования…

— Лишнее это, — прервал его все тот оке студент.

— Воля ваша, дети мои, — смиренно произнес протоиерей и осенил всех троих крестным знамением. — Да простит вам Всевышний грехи ваши, гордыню и закоренелость во зле вашу! Аминь!

И тут она почувствовала пристальный взгляд. Подняла глаза и увидела человека, того самого, в красной рубахе. На лице у него была черная полумаска. Он держал в руках что-то похожее на огромные мешки для сена и, несомненно, смотрел на нее, а по щекам его, исчезая в бороде, катились слезы. Это было самое сильное потрясение: палач плакал перед тем, как казнить своих жертв. И тогда она швырнула ему платок, тот самый, который ей бросила под ноги княгиня, и процедила презрительно: «Утрись!» Он подхватил его у самого помоста. Затем подошел и, как заправский модный парикмахер, поднял ей волосы, длинные и почему-то светлые, и перевязал их широкой полотняной лентой, обнажив при этом высокую шею.

После этого на них набросили длинные грязно-белые мешки, в которых казненных похоронят потом где-нибудь в яме, в лесу, а тела присыплют негашеной известью…

Она уже ничего не слышала и не ощущала, кроме едкого запаха пыли, пропитавшего ее саван. Ей помогли подняться на деревянный табурет, и тотчас чья-то рука набросила петлю на ее шею. Застучали дробно барабаны, и жандарм выкрикнул истошно: «В-выбивай!» Заскрипела перекладина, захрипели и задергались в агонии ее товарищи…

Она окаменела. Сейчас, сейчас…

— И-испол… — повел опять жандарм на ликующей ноте вверх, но неожиданно смолкли барабаны и раздался голос прокурора:

— Подождите!

Сквозь лихорадочные удары пульса, сквозь глухоту, заложившую уши, до ее сознания с трудом просочилось:

— Его Императорское Величество… На всеподданнейшем докладе министра юстиции…Собственноручно изволили… Согласно Их высочайшей воле… помиловать, заменить смертную казнь через повешение десятью годами заключения в крепости…

С нее стянули мешок. Она упала на колени, хватала ртом свежий воздух и никак не могла надышаться.

— Вставай, вставай! — ревела толпа.

Она непонимающе оглядывалась по сторонам. И вдруг увидела карету, которая уже тронулась с места. А в ее окне — профиль того, чье лицо являлось ей все дни и ночи, проведенные в тюремных казематах. Она не могла ошибиться. Это был действительно он, вожак их боевой группы, живой и здоровый, но почему-то в мундире жандармского ротмистра и почему-то с лицом Влада… Всего мгновение она смотрела вслед экипажу. Догадка пронзила ей мозг, как разряд молнии, и она повалилась на затоптанные доски эшафота…

Глава 8

— Вставай, вставай! — чей-то настойчивый голос ворвался в ее сознание. Дашу трясли, терли ей руки и даже шлепали по щекам, не больно, но очень обидно. А когда раз за разом пытались поставить ее на ноги, она валилась в снег как подкошенная и молила только об одном: чтоб ее оставили в покое, ведь она едва успела согреться.

— Вставай, вставай! — опять раздалось над ее ухом. Сильные руки не слишком вежливо подхватили ее под мышки и куда-то поволокли.

Горячая волна хлынувшего в кровь адреналина плюс воистину уникальное воображение моментально нарисовали ужасную картину. Маньяк? Как она сразу не догадалась? Подкрался, сволочь, незаметно! Даша попыталась напрячься, чтобы сбросить державшие ее руки, но безуспешно. Вернее всего, маньяк даже не заметил ее сопротивления. Нет, она не сдастся без боя! Она должна непременно отбиться…

И Даша принялась отталкивать от себя того, кто куда-то тащил ее по снегу. Ей казалось, что она отвешивает удары направо и налево, пинает по ногам своего захватчика и даже выворачивает ему руки. На самом деле со стороны это смахивало скорее на мелкие судороги, и человек, который с трудом вытащил Дашу из заметенного по самую крышу «Москвича», выругался сквозь зубы, обхватил ее руками покрепче и взвалил себе на плечо.

— Не дергайся! — прикрикнул он сердито и шлепнул ее по мягкому месту.

Сопротивление лишило Дашу последних сил, и без этого предупреждения она обвисла на широком мужском плече. А снова пришла в себя уже в салоне автомобиля. Тусклый свет выхватывал лишь профиль ее спасителя, и она не могла понять, старый он или молодой… Он занимал собой почти все пространство передних сидений. Даша, придавленная к дверце, ютилась на самом краешке и все-таки осмелилась, дотронулась рукой до пестрой камуфляжной куртки.

— Кто вы? — спросила она тихо.

— МЧС, — буркнул сердито водитель. Он пытался завести заглохший двигатель, чертыхаясь, давил на газ и переключал скорости. Наконец ему удалось вывести автомобиль из снежного заноса. Он удовлетворенно вздохнул и выключил свет в салоне.

— Вы правда из МЧС? — спросила Даша робко, словно чувствовала за собой вину за то, что с ней случилось.

— Правда, — буркнул мужчина и посмотрел на нее. В темноте блеснули белки глаз. — Служба спасения утопающих в снегу!

— Серьезно? — удивилась Даша.

— Серьезнее не бывает. — Он резко повернул руль и выругался: — Черт! Косой откуда-то выскочил.

Даша вгляделась в разрезаемую светом фар темноту и увидела удиравшего со всех ног зайца. И только сейчас поняла, что снег прекратился и ветер тоже почти стих.

— Ой! — спохватилась она. — Моя машина…

— Ничего с ней не случится, — усмехнулся ее спаситель. — Утром откопаем. — И снова посмотрел на нее: — Интересно, куда вас леший погнал по такой погоде? Самоубийца, что ли?

— Нет, мне очень нужно было… — Она не договорила. Зачем кому-то знать про ее проблемы и про ее дела?

— Через час вам уже ничего не нужно было бы, — проворчал мужчина и добавил огорченно: — Откуда только такие пустоголовые бабы берутся? — И осведомился, не слишком, впрочем, заинтересованно: — Мужик знает про твои дела?

— Что вы имеете в виду? — справилась она в ответ. — Мужик — понятие весьма растяжимое.

— Ну, значит, не знает, — вздохнул ее личный спасатель. — Я бы таким, как ты, запретил вообще за руль садиться.

— Бодливой корове бог рогов не дал, — фыркнула Даша.

— Ты не ершись! — усмехнулся мужчина. — Могла бы, между прочим, и спасибо сказать, а не огрызаться, когда тебе полезные советы дают!

— Спасибо, — сказала она виновато, — как вы меня заметили?

— А ты хорошо с этим пакетом придумала, — неожиданно похвалил ее мужчина, — редкая баба догадалась бы.

— Может, я и есть редкая, — усмехнулась она.

Ее спаситель повернул лицо и с интересом посмотрел на нее.

— Ну, бабы, чуть-чуть от задницы отлегло, и сразу за свое…

Он вдруг оторвал правую руку от руля, обхватил ее за плечи, резко притянул к себе, поцеловал в губы. И засмеялся.

— Ничего, сладкая!

— Ах ты, сволочь! — Она что было сил оттолкнула его от себя и заехала кулаком точно в зубы. Конечно, размаха не получилось, и удар оказался слабым. И все же мужчина отпрянул от нее, и машина нервно вильнула на трассе.

— Ты что? — выкрикнул он. — Шальная?

— А ты не лезь! — закричала она в ответ. — Только тронь попробуй!

— Нужна ты мне больно! — рассмеялся водитель. — Ты ж сейчас как лягушка холодная! Бр-р! — передернулся он. — Я теплых женщин люблю, горячих! А не синих, как ты!

— Синих? — задохнулась Даша от возмущения. — Что вы себе позволяете? — И только сейчас спохватилась: — Куда вы меня везете?

Мужчина расхохотался.

— Эка, хватилась! И впрямь пустоголовая! Куда я могу синюю бабу везти? Конечно же, в замок Синей Бороды.

— С чего вас веселье разбирает? — поинтересовалась она. — Надеетесь прилично содрать? Так у меня при себе ни копейки.

— Ошибаешься, миледи, — опять рассмеялся мужчина. — Твою сумочку я первым делом спас, так что не отвертишься, расплатишься сполна. К тому же кому, как не мне, завтра с твоей колымагой возиться?

— Я заплачу, — сказала она тихо, — но мне нужно завтра рано уехать… Мне правда очень нужно.

— Хорошо, — неожиданно мягко сказал мужчина, — сейчас доедем до Кирбижеля, там у меня матушка живет. Оставлю тебя у нее и попытаюсь договориться с соседом. Он на тракторе работает. Попробуем вытащить твою машинку.

— Спасибо, — сказала она тихо и повторила снова: — Я заплачу.

— Богатая, что ли? — поинтересовался мужчина, не поворачивая головы.

— Как сказать, — пожала она плечами, — по старым меркам, наверно, богатая, по сегодняшним — так себе.

— Понятно, — произнес мужчина, хотя интересно, что такого понятного он сумел извлечь из ее слов? Простая, ничего не значащая отговорка.

Световой луч выхватил из темноты синий с белыми буквами указатель «Кирбижель», и водитель довольно произнес:

— Слава богу, доехали!

Какое-то время машина двигалась по длинной деревенской улице. Вокруг — ни единого огонька: ни в окнах домов, ни на столбах. Даша вглядывалась в темноту. Снега здесь упали великие, выше заборов, да и сами избы утонули в сугробах почти до наличников, а сверху их придавили тяжелые белые шапки: папахи и треуголки. Правда, несколько раз она ошибалась, принимая за избы огромные то ли стога сена, то ли скирды соломы.

Они проехали не меньше полукилометра, прежде чем ее спаситель и вовсе радостно сообщил:

— Не спит маманя! — и притормозил у ворот большого двухэтажного особняка.

Одно из окон и правда светилось. Водитель вышел из машины и открыл дверку с ее стороны:

— Выходи, миледи! Вот тебе и замок Синей Бороды.

Даша поразилась его предупредительности, но покорно выбралась наружу. На улице было тепло, дул слабый ветерок, и не верилось, что еще пару часов назад он неистово лютовал и валил с ног.

— Подожди. — Мужчина подал ей сумочку. И вдруг неожиданно снова привлек Дашу к себе и поцеловал в губы.

— Нахал! Хам трамвайный! — вырвалась она и замахнулась на него сумочкой. — Что ты себе позволяешь?

— А это аванс! — рассмеялся он.

— Никаких авансов! — выкрикнула Даша и, выронив варежки в снег, полезла в сумочку и принялась торопливо отсчитывать деньги. — Возьми пятьсот рублей, тут за глаза…

— Не надо, — мужчина отвел ее руку и с заметной брезгливостью произнес: — Не все купишь… Я что, из-за денег тебя спасал?

— Но, — опешила Даша, — ты же сам сказал? Трактор?

— Трактор — другое, — усмехнулся он и нажал кнопку звонка, — за трактор придется заплатить, но там одной сотни хватит, самое большее — две, — приказал: — Спрячь деньги, богачка! — и повторил: — Не все за деньги купишь…

— Спасибо, — тихо сказала она, — и все же не лезь ко мне с поцелуями. Я не привыкла, знаешь ли, с первым встречным-поперечным…

— И даже с личным эмчээсовцем? — произнес он игриво.

И тут она ловко дала сдачи.

— Ну, мужики пошли, — произнесла она язвительно, — только от задницы отлегло, как сразу за свое…

Мужчина поднял руки вверх и засмеялся.

— Все, твоя взяла! Сдаюсь!

Кажется, он хотел сказать что-то еще, но со стороны дома донеслось торопливое:

— Бегу! Бегу! — и уже у самых ворот запыхавшийся женский голос спросил: — Это ты, Алеша?

— Я, открывай, мама! — отозвался сын и предупредил: — Я не один. С дамой.

Ну как же так? — Калитка распахнулась. Закутанная в шаль фигура пожилой женщины явилась их взору. Она была явно огорчена и принялась пенять сыну, пока они шли по двору к крыльцу веранды: — Почему не предупредил? Я бы тесто поставила!

— Мама, это не то, что ты думаешь! — произнес сын с досадой. — Я эту даму на трассе подобрал. Чуть концы не отдала в своем лимузине.

— О господи! — засуетилась женщина. — Баню надо топить! Наверно, до костей продрогла?

— Нет, — улыбнулась Даша смущенно, — мне бы чаю горячего да поспать. Не стоит беспокоиться.

Они миновали веранду, теплые сени и вошли в дом.

— Раздевайтесь. — Старушка скинула платок на вешалку и заспешила на кухню. Уже оттуда приказала сыну: — Алеша, веди гостью в ванную, покажи, где умыться, и живо на кухню! Я пока пельмени поставлю. — И деловито осведомилась: — Водочки выпьем?

— Выпьем, но чуть позже, мне надо автомобиль миледи вызволять, — отозвался Алексей и, принимая у Даши пуховик, пристально посмотрел на нее. — Ты не стесняйся! У нас тут запросто! — Он глядел на нее открыто, без тени неприязни. И улыбался! Улыбка у него была просто замечательная! Никто из знакомых Даше мужчин не умел так здорово улыбаться. И вообще ее спаситель оказался красивым, ладным мужчиной. При встрече с подобными мужиками у женщин замирают сердца в счастливом предвкушении, а руки тянутся к зеркалу и помаде — почему-то в это время пересыхают губы.

Но Даша приказала себе не обольщаться. Мимолетное знакомство, не более! И то, что он ее поцеловал, тоже ничего не значит. Ведь он ее не разглядел даже, и, скорее всего, это один из приемчиков завзятого сердцееда, не пропускающего ни одной юбки. Она не позволит ему отрабатывать на себе методику обольщения женщин. Она еще покажет этому смазливому прохвосту, где раки зимуют! Тут Даша несколько покривила душой, к Алексею как раз не подходило определение «смазливый». И если честно признаться, он произвел на нее хорошее впечатление, а поцелуи его были приятны, иначе отчего бы ее губам до сих пор помнить их?

Эти мысли вихрем пронеслись в ее голове, но на лице она изобразила полнейшее равнодушие к его чарам.

— Спасибо! Я не стесняюсь! — И прошла в кухню.

Хозяйка суетилась около стола. Она оказалась невысокой, но статной женщиной лет этак под семьдесят. Из той породы, которых даже в преклонном возрасте язык не поворачивается назвать старухами. Она и одета была не по-деревенски — в брюки и вязаный свитерок. И все же лицо ее было лицом сельской жительницы — загоревшим, несколько огрубевшим, но в молодости она явно была хороша собой. Седые волосы слегка вились, а большие глаза были по-молодому яркими и чем-то походили на глаза Ржавого Рыцаря.

— Проходите, — сказала хозяйка ласково и показала на стул: — Присаживаетесь, сейчас ужинать будем. — Поверх головы Даши она посмотрела на сына. — Поезжай уже за машиной, а то поздно будет. Заснет Вовка, тогда с постели не поднимешь…

— Иду, — ответил Алексей. Он стоял, не раздеваясь, в.прихожей и не отводил взгляда от Даши.

Она поняла это по-своему. Засуетилась, полезла в сумку и достала двести рублей.

— Возьмите, если не хватит…

Лицо Алексея скривилось. Он покачал головой, глаза его сердито сверкнули, и, натянув на голову соболью шапку, ее спаситель быстро вышел из дома.

Даша в недоумении посмотрела на хозяйку.

— Сам сказал, что двести хватит, я ведь предлагала больше.

Женщина накрыла ее ладонь своею.

— Не обижайся! Не любит Алеша деньги наперед брать! Да он и вовсе с тебя ничего бы не взял, грех на чужих несчастьях наживаться, но сосед без денег на трактор не сядет. — И без перехода поинтересовалась: — Как зовут тебя?

— Дарья, но можно просто Даша, — ответила она и тоже спросила: — А вас?

Марфа Артемьевна! — улыбнулась хозяйка и развела руками: — Видишь, в каких хоромах живу? Алешка сколько лет дом строил, да так и не переехал. В городе работа, то да се… — И с гордостью пояснила: — Он у меня в МЧС служит. Вот уже три года. Его десантную дивизию расформировали, вот он и пошел в спасатели. Пенсия военная, сама понимаешь… Он у меня полковник, — продолжала хвастаться Марфа. — Афган прошел, в Приднестровье вместе со старшим Лебедем служил, в Чечне, в первую еще войну…

— Я думала, он пошутил, — улыбнулась Даша, — когда сказал, что из МЧС. Выходит, мне повезло?

— Еще как! — Марфа расплылась в довольной улыбке. — Он мимо никакой беды не пройдет. С детства так его воспитала, — и, нагнувшись к Даше, доверительно прошептала: — Грешным делом, я подумала, что он свою новую зазнобу привез знакомиться.

— Не поняла? — Даша пожала плечами. — При чем тут я? Абсолютно случайная встреча!

— Не обижайся! — улыбнулась Марфа и бросилась к плите, где в кастрюльке закипала вода. Достала из холодильника мешочек с замороженными пельменями и опустила их в кипяток. Затем, не отходя от кастрюли, пояснила виновато: — Не везет на женщин моему Алешке! Красивые попадаются да богатые, только словно порченые какие-то, ни детей им не надо, ни уюта домашнего. Все б наряжаться да по ресторанам скакать…

— Ну, значит, нравятся ему такие, — Даша покачала головой.

— А ты замужем? — поинтересовалась Марфа и поставила перед ней тарелку с пельменями.

— Вдова, — ответила Даша. — Три года уже…

— И что ж, не сватали разве? — Марфа присела напротив и подперла щеку ладонью.

Даша пожала плечами.

— Нет как-то…

— А дети есть?

— Есть, два сына! Погодки. Степа и Егор. Учатся в Сорбонне.

Марфа покачала головой:

— Плохо одной. Я, почитай, без малого сорок лет вдовью долю мыкала. Так что мой совет: пока молодая, не откладывай это дело в долгий ящик, — и повторила: — Плохо одной.

— А я не одна, — улыбнулась Даша. — Со мной мама живет. Она у меня до сих пор в школе историю преподает.

— Молодая, значит, — вздохнула Марфа. И всполошилась: — Гляди-ка, пельмени съела! А что ж добавки не просишь?

— Так наелась я, больше не хочу.

— Как это не хочу? Алешка зараз полсотни моих пельменей съедает, а тут поклевала чуток и уже сыта! То-то, я смотрю, худющая совсем! Все фигуры бережете, а на самом деле не фигуры это, срам один!

— Да нет, я не берегу! — смутилась Даша. — Само так получается.

Марфа обвела ее взглядом.

— Красивая ты больно! Таких мужики боятся! Им что попроще подавай! — И неожиданно предложила: — Хочешь, я тебе погадаю?

— Погадаете? — опешила Даша. — Зачем? Я в карты не верю.

— Нет, на картах не будем, хотя, чего скрывать, бывает, бросаю соседкам… А тебе я на кофейной гуще погадаю.

Марфа с совсем несвойственной сельским жительницам сноровкой сварила кофе в турке. Разлила его по чашечкам. И, несмотря на поздний час, Даша с удовольствием выпила свою порцию. Марфа же пить не стала, сославшись на давление. А Дашину чашку с остатками гущи раскрутила вокруг оси, слила избыток гущи на блюдце и накрыла сверху перевернутой чашкой.

— Погоди малость, — предупредила она и взяла в руки пульт от телевизора. — Пока «Вести» посмотрим, а после я тебе расскажу все как есть.

В «Вестях» показывали, как Краснокаменск прощается с Арефьевым. Говорили много красивых слов и ведущий, и люди на экране. Мелькнуло лицо Марьяша, но интервью его не озвучили. «Слава богу, — подумала Даша, — хватило все-таки ума не выпячивать этих „сладких мальчиков“. И без них нашлось кому помянуть Дмитрия Олеговича».

— Как жалко, — сказала Марфа и покачала головой, — очень хороший писатель. Так жалко… Папанов умер, Никулин… Арефьев… Я помню, он к нам как-то в колхоз приезжал. В советские еще времена. Мне книгу подписал. Надо ее у Алеши забрать. Прикарманил, паршивец такой!

И так ласково, так по-домашнему это «паршивец такой» у нее прозвучало, что Даша вдруг пожалела, что завтра утром распрощается с этой женщиной навсегда. Жаль, очень жаль, что не она оказалась новой зазнобой ее Алексея…

Но вслух она, конечно же, не посмела в этом признаться. Да и что могла о ней подумать эта милая, по-деревенски непосредственная женщина?

— Ну, теперь, кажется, все, — сказала Марфа и подняла чашку. И в удивлении покачала головой: — Ох и веселая жизнь у тебя, однако птицы да звезды кругом. И три дороги, смотри, — она ткнула пальцем в три одинаково длинных потека на стенке чашки. — Не слишком прямые, не слишком удачливые. Три дороги, три жизни… — добавила она задумчиво и покачала головой.

— Три жизни? — изумилась Даша. — Что вы имеете в виду?

Марфа печально улыбнулась и пожала плечами.

— Кто его знает? Так говорят… — Она поднесла чашку к ее глазам. — Смотри! Королева! Это твоя судьба!

— Судьба? — опешила Даша.

Она взяла чашку в руки. И правда, на боковой стенке ее ясно просматривалась женская фигурка с высокой грудью и в длинном платье со шлейфом. Казалось, она стоит на пьедестале с высоко поднятой головой. И Даша вздрогнула, узнавая. Ведь именно эта женщина смотрела на нее в зеркало в том сне, где она в последний раз увидела Ржавого Рыцаря живым.

— Не может быть! — Даша приблизила чашку к глазам. Затем отодвинула ее и подняла глаза на Марфу: — Я видела ее недавно во сне. Точь-в-точь она!

— А я что говорю? — улыбнулась Марфа. — Я никогда не обманываю. — И предложила: — На донышко посмотри.

Даша вгляделась в разводы кофейной гущи. Там очень четко просматривалась фигура то ли человека, то ли застывшего в прыжке льва, только без обычной для него гривы…

— А это кто?

— Тот человек, что по жизни твой, по судьбе, — вздохнула Марфа. — Встретишь, не упускай! Иначе вся жизнь пойдет наперекосяк, что у тебя, что у него!

Она взяла чашку из Дашиных рук.

— Дай помою, пока Алешка не вернулся. Он страсть как не любит, когда я бабам гадаю!

Она отошла к раковине, чтобы помыть посуду. После достала из холодильника банку клубничного варенья и вчерашние, как она посетовала, шаньги. И они принялись гонять чаи, болтая обо всем, что в голову взбредет, как старинные, редко встречающиеся подруги.

Давно у Даши не было так спокойно на душе. Она с сожалением подумала, что вскоре ей придется покинуть этот дом навсегда. И она не посмеет напроситься в гости, потому что сын этой женщины определенно ей понравился. Но она позволит скорее переехать себя трактором, чем выдаст свои симпатии к человеку, который явно знает себе цену и пользуется большим успехом у дам. А она не собиралась превращать себя в его очередную жертву…

И все-таки Даша то и дело напрягала слух и поглядывала на темные окна: не заурчит ли автомобильный мотор, не мазанет ли по стеклам светом фар…

Тем не менее, когда это случилось, слегка струхнула. Алексей вошел в дом и весело доложил с порога:

— Все в ажуре! Загнали твой экипаж в наш гараж! Я посмотрел его, дышит на ладан, но если пурга не зарядит, доберетесь… Куда вы направлялись?

В Сафьяновскую, — ответила она, однако уточнять не стала. Хватит с нее того, что она сегодня слишком много намечтала и загадала наперед, но про оплату спросила.

— Обойдется Вован, — усмехнулся Алексей. — Мы с ним по-своему разберемся.

— Как же так? — Даша не знала, что делать с деньгами, и продолжала вертеть их в руках.

— Все так же! — Алексей сжал ее ладонь и направил в сумочку. — Убери! МЧС на бабах не зарабатывает!

Марфа поставила перед ним тарелку с пельменями, а сама засуетилась:

— Пойду постель разберу, а вы пока поговорите… — И улетучилась мгновенно, словно ветром ее сдуло.

Алексей приподнял брови и с веселым удивлением посмотрел на Дашу.

— Ловко ты маманьку подцепила! У нее ни с одной снохой ладу не бывало, а с тобой, глянь-ка, сразу контакт пошел.

— Потому и пошел, — ответила Даша не слишком дружелюбно, — что завтра с ней расстанемся и вряд ли увидимся. А со снохами она небось пуд соли съела.

— Ага, как же, — усмехнулся Алексей, — заставишь ее пуд съесть! — И, лихо подмигнув, предложил: — Выпьешь со мной?

Даша пожала плечами, а Алексей, не дожидаясь ее согласия, достал из холодильника початую бутылку водки и плеснул понемногу в две стопки. И поднял свою. Даша подумала, что он скажет сейчас что-нибудь банальное, вроде того: «За знакомство!» или сострит: «За спасение утопающих в сугробе», однако он произнес совсем неожиданное, вернее, спросил:

— Почему так сладко с тобой целоваться? Даша вытаращила глаза, но тут же нашлась:

— А также сладко есть, спать и пить! Но я предпочитаю делать это в другой компании! С тобой мы пьем о-очень горькую водку и спать тоже будем раздельно!

— Ого! — Он смерил ее оценивающим взглядом. — Я мог бы тебе доказать, что спать со мной тоже сладко! — И посмотрел исподлобья: — Я приду, не возражаешь?

Тем более маманя наверняка тебе в моей спальне постелет.

— Возражаю, — она с ненавистью взглянула на него, — ты меня за дорожную шлюху принимаешь или как?

— Ну зачем так сразу? — смутился Алексей и отвел взгляд. — Прости, но я подумал, что ты завтра уедешь, и все… Что я. пацан, просить у тебя телефончик?

— Нет, ты не пацан, ты — очень шустрый мужичонка. Теперь понятно, почему тебе на баб не везет. Ты любое знакомство тотчас через постель закрепляешь! Какой жене подобный шустрик понравится?

На лице Алексея заходили желваки.

— Ну маманя, ну удружила! — произнес он глухо и встал из-за стола.

На пороге кухни появилась Марфа. Сердитое лицо сына и расстроенное неожиданной гости сказали ей о многом.

— Алеша, — всплеснула она руками, — никак уезжаешь?

— Уезжаю, — сказал он глухо, стараясь не смотреть матери в глаза. — Дела… — И быстро направился к выходу.

— Ночь же на дворе. Переночуй! — засуетилась Марфа. — Я с утра пирогов напеку с грибами…

— Прости, мама, я спешу! — Алексей через голову матери посмотрел на Дашу: — Прощай, миледи?

— Спасибо! — сказала она виновато. — Столько хлопот вам доставила!

— Не стоит благодарности, — буркнул он и переключился на мать: — В конце недели заеду. Позвонишь мне, если надо будет привезти что-нибудь.

— Хорошо, хорошо, сынок, — Марфа погладила его по плечу и без особой надежды попросила: — А то останься?

— Нет, — сказал он жестко, — не уговаривай! Поеду я… — И, не глядя в сторону Даши, бросил: — Все! Пока!

Пока! — произнесла Даша. Она понимала, что определенно поступила неправильно, и все-таки не связывала это ни с Марфой, ни тем более с Алексеем. Разве мало в ее жизни приятных мужиков встречалось? И были они гораздо интереснее и симпатичнее, чем этот хамоватый спасатель. Ну и что же, что бывший десантник? Ей в жизни и генералов хватает, а тут полковник! К тому же небось со сдвинутой крышей, как у всех, кто прошел Афган и прочие «горячие точки». И все его достоинства в том, что вытащил ее из заноса! Но это входит в его должностные обязанности. Не попадись она, вытаскивал бы из машины другую дуру малахольную. И целовал бы, наверно, точно так же, и в постель намеревался бы залезть..

Собрав вместе весь букет доводов против Алексея Даша успокоилась. Ну разыгрались слегка гормоны, и что здесь такого? Не впервой ей обуздывать собственные инстинкты. Бросаться в объятия первого попавшегося мужика отнюдь не в ее привычках. И вообще, она любит. . Господи, кого она любит? Нет, никого ей не надо, ни пылких любовий, ни страстных признаний. Все, поезд ушел… Ту-ту, уже на другой станции!

Она судорожно перевела дыхание и поймала взгляд Марфы. Та, оказывается, снова сидела напротив и с участием смотрела на Дашу.

— Что-то Алешка, видно, наплел тебе нехорошего? Серьезный он у меня, но как найдет… Верно, понравилась ты ему. Расстроился, что уезжаешь, а сказать гонор не позволяет. Или у тебя и впрямь важные дела? А то останься, погости. У нас тут красота. За домом и лес сразу, и озеро. — Марфа вздохнула и повторила: — Красота!

— Не могу, правда не могу, — сказала Даша и положила ладонь на руку Марфы. — А сейчас я бы спать пошла. Завтра рано вставать. Только, — улыбнулась она, — после кофе могу не заснуть.

— Пошли, пошли, — заторопилась Марфа и повела ее на второй этаж. Остановилась возле одной из трех дверей, выходящих в небольшой зал: — Вот, постелила тебе. Алешкина спальня, но он в ней и не спал ни разу. Обычно внизу на диване велит себе постелить.

— Спасибо, — сказала Даша и переступила порог.

Марфа вошла следом и вдруг серьезно посмотрела на нее.

— Если не сможешь заснуть, ляг на спину, руки положи вдоль тела ладонями вверх и скажи три раза: «Ангелы-хранители, небесные покровители, спуститесь мне на ладони и скажите мне сущую правду». Потом загадай желание. А завтра расскажешь, что приснилось. Если что-то яркое, красивое, то все в твоей жизни будет хорошо, если черное, грязное, неприятное, то, сама понимаешь…

— Хорошо, — Даша обняла Марфу и поцеловала ее в щеку. — Спасибо вам, обязательно спрошу… — И пожелала: — Спокойной ночи.

— Приятного сна, — отозвалась Марфа и перекрестила Дашу. — Благослови тебя бог!

Глава 9

Поначалу Даша и впрямь долго не могла заснуть. Слишком много впечатлений набралось за последние сутки, в большинстве своем не слишком приятных. Но она старалась не думать об Алексее и представила, что завтра будет происходить в Сафьяновской. Это также не прибавило ей хорошего настроения и не успокоило ее нервы. Тогда она вспомнила про листок бумаги и достала его из бюстгальтера, усмехнувшись при виде фигурки Рыцаря и знакомых фамилий. Рядом с номером Паши она подписала: «Лайнер», ведь практически никто, кроме разве налоговой инспекции, уже не помнил его настоящей фамилии — Свиридовский.

Само собой сложились строчки стихов, она их быстро записала в уголке, где оставалось свободное место. И тотчас усталость навалилась на нее и заставила закрыть глаза. Уже засыпая, Даша вспомнила вдруг слова Марфы. Стряхнула с себя сонное оцепенение, произнесла трижды заклинание и почувствовала, будто легким перышком провели по ее ладоням, а перед глазами проявилось небо, бездонное, яркое, того изумительно бирюзового оттенка, который бывает только в горах и на море. Даша вздохнула полной грудью и открыла глаза. Нет, все это лишь плод ее воображения.

Она снова опустила веки. И теперь перед ней явился огромный луг, покрытый сочной молодой травой. Она сидела прямо на траве в огненно-красном платье и играла на каком-то странном инструменте, то ли на лютне, то ли на арфе, но, скорее всего, ни на том, ни на другом: слишком уж фантастичным было это переплетение множества золотых, причудливо изогнутых трубочек.

— Нет, это я тоже сама придумала, — Даша открыла глаза и в изумлении подняла голову от подушки. Ночи за окном как не бывало.

Проспала! Даша как оглашенная вскочила с постели, оделась и быстро спустилась вниз.

Марфа, оказывается, суетилась возле плиты, а на столе в блюде высились горкой розовые пирожки.

— Ой, встала! — улыбнулась хозяйка. — Я заглянула, ты спишь! Раскраснелась вся! Думаю, успеет еще подняться.

— Нет, мне надо спешить! — повинилась Даша. — А то не успею к выносу тела.

— Хорошо, хорошо, — закивала головой Марфа. — Умывайся да завтракать садись.

Когда Даша вернулась из ванной, на столе уже дымились чашки с чаем.

Марфа присела напротив и с любопытством спросила:

— Ну, что, загадала, как я учила?

— Загадала, — улыбнулась Даша и рассказала и про небо, и про луг, и про себя в красном платье.

Марфа в веселом изумлении покачала головой.

— Хорошо-то как увиделось! Все сладится у тебя, да еще как славно сладится! — а потом перегнулась черев стол и заглянула Даше в глазе: — Чует мое сердце, еще не раз встретимся с тобой, девонька! По-хорошему встретимся.

Через двадцать минут Даша покинула приютивший ее дом. Уже садясь в машину, она поняла, что не спросила фамилии его хозяев. Но сам дом был слишком заметен на фоне серых изб Кирбижеля. И Даша подумала, если судьба ее вновь заведет в эти места, то она непременно навестит его. Обязательно! Чего бы ей это ни стоило! Даша включила зажигание и помахала рукой Марфе, наблюдавшей за ней из окна…

* * *

Марфа смотрела вслед удаляющейся машине до тех пор, пока та не скрылась за углом. «Сон тебе в руку, деточка!» — подумала она с непонятной для себя грустью и отошла от окна.

Она приблизилась к кровати, чтобы заправить постель, рука непроизвольно потянулась к подушке, той, у которой наволочка была в горошек. И тут же заметила рядом с ней сложенный вдвое листок бумаги. Видимо, выпал из кармана неожиданной гостьи.

Старушка развернула его. Неужели что-то важное обронила? Будет тогда каяться или, того хуже, вернется с полпути. Такая сейчас молодежь пошла, не понимают, горемычные, что самое последнее дело дорогу себе заказать. Плохая примета, и не бабушкой Марфой придуманная. Испокон века на Руси заведено, заповедано: замыслил дело — не оставляй на завтра, ушел — не возвращайся, чтобы бесы, которые твой путь заметают, тебя самого не замели.

Но с листка на нее глянули столь веселые и озорные рожицы, что Марфа не выдержала и улыбнулась. «Ишь ты, — подумала она, разглядывая рисунки, — веселая бабенка, оказывается! Художница, что ли, или писательша? Детские книжки рисует или пишет? Что ж сама-то вся раздрызганная, словно и жизни боле не будет? А картинки славные, добрые картинки!»

Марфа надела очки и, с трудом разбирая каракули, прочитала по складам надписи под рисунками: «Ежик-злюка», «Ржавый Рыцарь». Особенно пришлась к душе картинка, где был нарисован лохматый, с усыпанным веснушками лицом мальчишка, весело улыбающийся щербатым ртом, и солнышко с хитрой мордашкой деревенской девчонки.

Она попыталась прочитать те несколько строчек, что уместились между рисунками, но не поняла ни слова. Они громоздились друг на друга, загибаясь хвостиком вниз, а буквы валились одна на другую, словно пьяные.

Бабушка покачала головой. Что-то не так в твоей жизни, девонька, что-то сломалось… Чутьем старой и мудрой русской женщины она хорошо это понимала. Может, не сумела бы облечь свои догадки в слова, но ее до глубины души поразило это несоответствие: светлые, наивно-трогательные рисунки и та абракадабра, что исторгала рука писательши, когда она пыталась передать свои мысли бумаге.

Марфа перевернула листок. На обратной стороне на нее глянуло злобное старушечье лицо. Чуть ниже она увидела другой рисунок. Та же старуха, но уже в полный рост. Сгорбленная, с клюкой… Казалось, именно она воплощает в себе все мрачное, грязное, безнадежное, что таилось в душе ночной гостьи.

Странный озноб заставил старушку поежиться и плотнее запахнуть на груди теплую безрукавку. Дожди вперемешку с мокрым снегом шли чуть ли не до начала декабря, пропитав все вокруг сыростью. Затем задули метели, сковав землю ледяным панцирем гололеда. И хотя в доме исправно топили печи, бабушка Марфа с утра натянула на ноги шерстяные носки и эту, как она ее называла, кацавейку, которую ей подарила бывшая невестка.

В силу простоты восприятия она ни в коей мере не связывала этот озноб с мерзкой старухой, но все же поспешила перевести взгляд ниже, где столь же неряшливо, вкривь и вкось, были записаны номера телефонов, какие-то фамилии и имена. Одно из них казалось странным — Лайнер — и было выведено более четко, почти печатными буквами. И еще одно она разобрала без особого труда: рядом с рисунком крошечной матрешки столь же мелко значилось: Ляля.

Тут в ее голову внезапно, сполохом зарницы, ворвалась странная мысль. Марфа озадаченно хмыкнула. Как она раньше того не поняла? Ведь все лежало на поверхности, рукой могла дотянуться…

Она покачала головой, осуждая себя за недомыслие. Хотя что теперь можно изменить? Марфа еще раз скользнула взглядом по листку бумаги, сложила его по сгибу и опустила в карман кацавейки. Выбрасывать она его не собиралась, хотя понимала, что он явной ценности не представляет даже для посеявшей его хозяйки. Так себе, записки на колене или на краешке стола… Вон и жирное пятно проступило! Поддавшись совершенно необъяснимому желанию, Марфа снова достала листок из кармана…

Никто не мог упрекнуть ее в хитрости, но в деревне она слыла самой догадливой старухой, а кое-кто считал Марфу колдуньей, хотя она поводов для этого не давала. Правда, бросала иногда на картах совсем уж отчаявшимся бабам и сама несказанно удивлялась, когда они благодарили ее за вовремя сделанные подсказки. И участковому тоже иногда подсказывала, где ворованный скот отыскать или картошку, которую неустановленные злоумышленники выкопали ночью на дальних делянах, отчего нескольким семьям односельчан пришлось бы волком выть или зубы класть по зиме на полку. Ведь картошку не только сами потребляли, но скармливали свиньям и даже коровам… После этого Марфа уже не удивлялась, когда бравый капитан милиции раз за разом стал наведываться к ней за советом. Хотя обзывал это мудрено — «оперативно-розыскные мероприятия» — и результатами их не спешил делиться, но бабушку Марфу зауважал безмерно, из чего она сделала вывод, что в своих догадках не ошибалась.

Она более внимательно всмотрелась в измятую бумажку. Теперь этот листок сказал ей гораздо больше. И, сняв очки, Марфа приблизила его почти вплотную к глазам. В самом низу, в правом его уголке сиротливо притулились четыре строчки. Казалось, их написала другая рука, более уверенная, более твердая. И, возможно, они были сделаны уже утром, когда гостья немного пришла в себя и не напоминала больше жалкого воробья, скорчившегося на заборе под порывами злобного хиуса.

Я иду по лезвию ножа, —

прочитала Марфа слегка нараспев,

Над летящим в пропасть водопадом,

Замирает и звенит душа,

Ничего не будет — и не надо…

— Точно больная или совсем уж судьбой заезженная! — горестно вздохнула бабушка Марфа. — Ни одного слова без выверта не скажет. «Я иду по лезвию ножа», — процитировала она первую строчку и покачала осуждающе головой: — Нет чтобы написать понятно: «Травка зеленеет, солнышко блестит…»

Ей вдруг пришли на ум эти незатейливые стишки, которые она читала в детстве сыну. Марфа улыбнулась. В молодости она любила «спевать» песни, а вот стихи не любила и очень удивилась, что запомнила это стихотворение. В последние годы в памяти неожиданно всплывало то, что, казалось, навсегда было забыто, утрачено, стерто годами лишений, тяжелой работы, болезнями и утратами. Но нет-нет да вдруг являлись перед ней картины жениховства с давно умершим мужем или возникало лицо матушки, молодое и более красивое, чем то, которое сохранилось на пожелтевшей фотографии. Или совершенно неожиданно вспоминались подзатыльники, которые она получала от братьев — ни один из них потом не вернулся с войны. Или вставал перед глазами тот день, когда они ездили на ярмарку за неделю до начала войны. Тогда маленькая Марфа впервые попробовала леденцы, а еще ей купили ботинки, тоже впервые в жизни, потому что осенью она должна была пойти в первый класс…

На веранде стукнула щеколда, и бабушка всплеснула руками: «Никак вернулась?» Она выглянула в окно. У ворот стояла машина сына. Его шаги уже разбудили скрипучие половицы в сенях. Марфа метнулась к лестнице, ведущей на первый этаж, не по-старушечьи резво миновала прихожую и столкнулась на пороге с Алексеем.

Он смущенно глянул на нее с высоты своего очень приличного роста:

— Прости, мама, кажется, я шарф у тебя забыл. Бабушка Марфа тотчас углядела не по-стариковски острым глазом тот самый злополучный шарф, краешек которого выглядывал из-под кожаной куртки сына. Выходит, успел съездить домой и переодеться. Но она пошла на поддавки и приняла его игру. Озабоченно оглядела вешалку в прихожей и посоветовала:

— На кухню загляни. — И не сдержалась, съехидничала: — Хорошо помнишь, ко мне ли одной заезжал?

Сын ответил ей хмурым взглядом, но промолчал и прошел следом за ней в кухню. Старушка довольно отметила, что на этот раз он не забыл снять обувь. Видно, постепенно привыкал к заведенным в новом доме порядкам. И то, виданное ли дело чернозем на подошвах в комнаты таскать. И хотя Марфа давно уже в комнатах не убирала, с этим вполне справлялась за небольшую плату молодая соседка, но терпеть не могла даже пятнышка пыли на полу или мебели, тем более паутины в углах. Иногда сын называл ее Самураем, верно, по аналогии с японскими традициями снимать обувь у входа. Заведенные раз и навсегда порядки Марфа строго соблюдала сама и воистину с самурайским упорством и стойкостью добивалась исполнения этого обряда от родных, близких, гостей и соседей.

На этот раз пожурить сына тоже нашлась причина, но она удержалась от соблазна. Сын хотя и прошел в ее святая святых в одних носках, однако куртки не снял. Обвел все тем же хмурым взглядом две чайные чашки на столе, горку пирожков на тарелке, вазочку с вареньем, зачем-то заглянул в шкафчик с посудой, в холодильник, где шарфа точно никогда не бывало. У Марфы так и рвалось с языка очередное ехидное замечание. Но она и тут сдержалась, лишь отошла к столу, отнесла грязные чашки в раковину для мытья, взамен их выставила две чистые. И только тогда повернулась к сыну.

Он сидел на табуретке, и вид у него был понурый, как у голодного, вымокшего под дождем пса.

— Что, уехала гостья? — спросил он, не глядя матери в глаза.

— Уехала, — вздохнула мать и все же не удержалась, съязвила: — Надо было про шарф раньше вспомнить, авось тогда бы и застал ее.

Сын зыркнул сердито глазами.

— Больно надо!

— И то дело, — быстро согласилась Марфа. — Она — птаха перелетная, а ты у меня мужик серьезный… — И деловито добавила, отрезая ему пути к отступлению: — Подвигайся к столу. Попей чайку, пока пирожки горячие.

Сын встал, и Марфа отметила его странный взгляд. Если б она не знала, что вчера он выпил совсем немного, то подумала бы, что он беспробудно пьянствовал, причем не одну неделю. Точно такой же тоскливый взгляд обычно встречал ее раза два в месяц на пороге собственного дома. Живший напротив бывший знатный комбайнер Толян выходил из очередного запоя и чуть ли не на коленях молил ее покормить его хотя бы сухой картошкой, лишь бы не загнуться от голода. Марфа никогда не отказывала ему после того, как увидела, что он ворует из кастрюли распаренный комбикорм, который она готовила для свиней.

Алексей, вопреки армейским традициям, пил редко и то по случаю, поэтому Марфа не стала допекать его расспросами и неприкаянный взгляд сына решила отнести на счет незваной гостьи. Правда, подобный вывод ей не слишком понравился.

Алексей вернулся в прихожую, и оттуда раздался его приглушенный голос:

— О черт! Он же на мне! Совсем шайба слетела!

«То-то, — молвила про себя сердито Марфа, — вздумал мать провести. Да я по глазам читаю все ваши секреты». Но когда сын приземлился рядом с ней на табуретку уже без куртки и шарфа, заметила более миролюбиво:

— Немудрено, сынок, голову потерять. Такие птички нечасто на лету замерзают.

Сын с самым угрюмым видом уставился в чашку. Марфа положила ладонь на его руку.

— Не смотри зверем, Алеша! Улетела она и улетела, бог с ней! Что тебе до нее? Чужая душа потемки! Сеятель она, сынок, потому везде поспевать должна. Иначе урожай не собрать, если вовремя не посеять…

— Сеятель? — Сын уставился на нее с непомерным удивлением. — Нет такой профессии, мать. Что-то ты сочиняешь?

— Есть, миленький мой, — Марфа скорбно поджала губы и перекрестилась на образа. — Богом она отмечена. Дар у нее особый…

— Экстрасенс, что ли? — поразился сын. — То-то, я смотрю, взгляд у нее какой-то чумовой был, когда я в машине ее обнаружил.

— Да нет. — Марфа достала из кармана вязаной кофты оброненный гостьей листок. — Смотри!

— И что? — Алексей с недоумением уставился на измятый листок. — Эти каракули и есть дар божий? — Он взял его в руки. — Рисунки забавные, а что написано — не разберешь. Толян по пьяни лучше изобразит.

— Зря ты, — неожиданно обиделась Марфа за свою неприкаянную гостью. — Второпях писала, за мыслями не поспевала… — И вздохнула: — Писательша она. И как сам не догадался? Помнишь, по телевизору ее показывали и ты хотел ее книги купить? Вспомни, Дарья ее зовут, а фамилия Кня…

— Дарья? Княгичева? — перебил ее сын. — Не может быть! Но та такая… глаза… волосы… А эта? Я думал, простая бабенка… И машина у нее обшарпанная, убитая вся.

— Что ж вернулся из-за этой простой бабенки? — полюбопытствовала мать.

— Я шарф забыл, — не сдавался сын и опять взял быка за рога: — Что-то не то говоришь, маманя! Что ей в наших краях делать? Она небось по столицам-заграницам отирается!

— Ты на мать не пыхти! — рассердилась Марфа. — У меня глаз как алмаз. Я еще тогда, когда по телевизору ее увидела, поняла, что она непременно в наших краях объявится.

— Конечно, я твои таланты знаю, — признался Алексей, — но ведь с той передачи не меньше года прошло?

— День в день, — произнесла с гордостью Марфа. — Вот и приехала она наверняка свое обещание выполнить.

— Какое обещание?

— Роман написать о великой любви. О той, через которую даже Чингисхану не удалось переступить. Помнишь, она тогда по телевизору говорила? Но, скорее всего, хочет с Арефьевым, писателем, проститься. Сегодня его в Сафьяновской хоронят.

Сын помотал головой, словно конь, отгоняющий надоедливого слепня.

— Совсем ты меня заморочила, матушка. Сеятели, веятели, писатели, чингисханы… В какие тебя дебри повело? Эта Дарья, смотрю, основательно тебе лапши на уши навешала.

Марфа поджала губы.

— Это тебя повело куда не следует. Зачем вчера сорвался? По глазам ведь видела, хотелось тебе остаться, но гонор-то отцов, выше крыши! Хотя, — она покачала головой и задумчиво глянула на образа, — хотя все, может быть, к лучшему. Господь вовремя отвел… — Она вновь посмотрела на сына. Взгляд того и вовсе потемнел, налился болью. И Марфа ласково, но печально улыбнулась ему: — Такие не врут, сынок.

— Чем она лучше других? — вскинулся Алексей. — Не знаю, что у нее в голове, а с виду такая же баба, как все! На улице встретишь, взгляд не остановишь!

— Такая, да не такая! — Бабушка Марфа снова вздохнула. — Она ведь не открылась мне, что из столицы, да еще знаменитость. Дарья да Дарья, правда, попросила себя Дашей называть. Мы с ней больше про жизнь свою вдовью толковали.

— Она вдова? — поразился сын, словно мать сообщила что-то из ряда вон выходящее. Или по примеру большинства населения успела причислить ее, как писателя, к разряду небожителей.

— Вдова, — кивнула мать. — Двоих деток воспитывает. Погодки они у нее. Оба в университете учатся. Она сказала в каком, только я не запомнила. Салбона, что ли…

— Сорбонна? — догадался сын. — Так это ж во Франции… Уже по этому можно было догадаться, что птичка она не из простых. Интересная вдова получается, не так ли, маманька? На разбитой колымаге ездит, а детей за границей учит.

— Я тоже в опорках ходила, пока вас с Настей выучила, — сказала тихо Марфа. — Одна тянет бабенка этот воз, потому и машина такая, и взгляд измученный.

— Да ладно тебе, мать, причитать, — скривился сын. — Нашла, кого жалеть! Замерзла она, простудилась, да и в дорогу попроще оделась. А на экране-то она королевой смотрелась. Я еще подумал, не зря псевдоним такой взяла. И мужиков вокруг нее наверняка как дерьма за баней.

— В очередь стоят, — кивнула мать и с иронией посмотрела на сына: — Так же, как у меня под окнами толпились. Я ведь не хуже твоей Дарьи была. Как отправят на выставку в город, непременно в газету сфотографируют. Орденов вон цельный килограмм заработала, лучшей дояркой в крае слыла. Только так одна и осталась. Слишком гордой была, потому мужики и боялись подступиться. Баб, что попроще, замуж брали. Доярок, но не тех, что по выставкам шастали…

— Мама, — сын виновато улыбнулся, — прости меня, если обидел. Сам не пойму, что происходит. Уехал вчера сгоряча и всю ночь не мог заснуть, словно потерял или забыл что-то важное. И сюда спешил, как пацан, боялся, что не застану. Я ведь схитрил насчет шарфа…

Марфа понимающе улыбнулась и погладила его по руке:

— Алеша, Алеша, не знаешь ты, куда голову суешь. Она ведь невеста божья, должна дар свой отслужить. Поражаюсь, как замуж еще выскочила, хотя счастья бабского даже вот на столько, — мать показала ему кончик мизинца, — не отхватила.

— Что-то не то ты, мать, говоришь, — насупился Алексей и с недоумением посмотрел на чашку с остывшим чаем, которую продолжал сжимать в руках. — Божьими невестами монахинь называют, или она решила в монастырь уйти? А дети как же?

— Телом она, конечно, земная, а духом… — Марфа покачала головой. — Не по зубам она простому мужику. Вот и супруг ее не понял, пил да бранился, да только сам и сгорел в одночасье. Не вынесла его душа соседства с ее душой.

— Нет, мать, с тобой не соскучишься, — произнес в сердцах сын, хлебнул чаю и скривился: — По-твоему, выходит, счастье ей уготовано на небесах? Что за поповская ахинея!

— Не по зубам она серому мужичью, — не сдавалась Марфа. — Ты в ее глаза смотрел? На что уж я старуха и то поняла — от этого взгляда никто еще не уходил. Многие были готовы ее полюбить, сынок, а придурки всякие домогались даже. Это те, что цепями золотыми бряцают да браслетами, а в голове три извилины: водка, девки, жратва…

— Когда ж она тебе успела все это рассказать? — удивился Алексей. — Всю ночь трепались, что ли?

— Женщина женщину завсегда поймет, — Марфа улыбнулась. — Она сюда как на исповедь пожаловала. Поплакала даже чуток. И сама удивилась, дескать, лет десять ни перед кем душу не оголяла.

— Да уж ты, как опер, кого угодно расколешь, — усмехнулся сын и снова взял листок с рисунками и каракулями столичной знаменитости. Повертел его в руках. — Видно, в машине писала. Руки замерзли… — добавил он скорее для себя, чем для матери. — Что ж, тебя твое солнышко не согрело?.. — И поднял глаза. — А если я за ней следом поеду? Если найду ее? Скажи, ты ведь всем судьбу пророчишь, так не откажи сыну. Быть или не быть? Скажи…

Марфа отвела взгляд.

— Не хотела тебе говорить, сынок, но потому твоя жизнь не заладилась, что искал ты всю жизнь принцессу, а все кухарки попадались.

Это Ольга-то кухарка? — обиделся Алексей за первую жену. — Профессорская дочка — кухарка? А Лидка чем не угодила? Вон уже банком заправляет, — отдал дань он второй, тоже бывшей даме сердца, но промолчал о третьей. Галина и впрямь была кухаркой, в прямом и переносном смысле этого слова, проработав всю жизнь поваром в вагоне-ресторане…

— Я ведь не про происхождение говорю, — заметила мать, — можно всю жизнь в шелках да бархате ходить, а мозги куриные иметь. Иную же в тряпье обряди, а в толпе не затеряется. Королевскую стать издалека заметно.

— Понял твои намеки, матушка, — усмехнулся Алексей, — значит, рылом не вышел твой сынок? Мы ж из пролетариев, черная кость, а они — их высочества, голубая кровь…

— А ты себя не опускай, — рассердилась вдруг Марфа, — голубая кровь, она застойная, в ней без свежего притока не обойтись. Да и чем наша порода плоха? Смотри, на картошке да капусте рос, а под потолок вымахал.

— Да молоко еще ведрами пил, — усмехнулся Алексей. — Ты не прибедняйся, когда это мы на одной картошке сидели? Ты думаешь, почему я в десант пошел? Да потому, что с детства свиней да коз наловчился по буеракам отлавливать. Вот в Чечне и сгодилось. Правда, козлы там крупнее и рога у них острее, так я и сам не пальцем делан.

— Алеша, — покачала головой Марфа, — ты ж не в полку своем…

— Прости, — усмехнулся сын, — вылетело… — И требовательно спросил: — Но все-таки стоит попробовать или не сносить мне забубенной головушки? Я ведь, по правде, не привык в очереди стоять.

— Ищи, — просто ответила мать, — если это твое, господь тебя направит, если чужое, в сторону уведет.

— Я найду! — Алексей склонил голову и исподлобья посмотрел на мать. — Нравится тебе это или нет, но я найду ее. — И сделал шаг по направлению к двери.

— Постой, — раздалось за его спиной. — Погоди, у меня есть кое-что для тебя.

Алексей повернул голову.

Мать смотрела на него печально, точно так же, как тридцать лет назад, когда провожала его учиться в Рязань. Лицо ее сильно постарело с тех пор, как ни крути, семьдесят лет все-таки, но глаза были ясными, а губы не по-старушечьи свежими. Возможно, потому, что она никогда не пользовалась помадой, мелькнула у него мысль и тотчас исчезла, потому что мать приказала:

— Поднимись в мою спальню. Возьми на комоде черную шкатулку и принеси сюда.

Он послушно поднялся на второй этаж. Спальня матери находилась в предполагаемой детской. Он криво усмехнулся. Какие дети? Ни детей, ни внуков, а уже сорок семь. У приятелей, посмотришь, детский сад внуков, жены успели состариться…

Шкатулка стояла на самом виду. Сколько он себя помнил, она всегда была заперта на замочек. Однажды в десятилетнем, самом шкодливом возрасте он попытался открыть его шпилькой для волос, но мать это сразу заметила, не ругалась, сказала только: «Руки отобью!» И было в ее глазах такое, что он навсегда забыл свои преступные помыслы. А теперь она готова открыть ее для него. Что же такое случилось, если матушка решилась на подобный подвиг?

Алексей взял шкатулку в руки. Она была легкой, значит, ни золота, ни серебра в себе не хранила. Он прислушался. Дом молчал, лишь тихо тикали ходики на стене спальни. Им было три десятка лет, но матушка ни в какую не желала расставаться с ними, хотя роль гири давно уже выполнял старинный, чугунный еще утюг.

Глаза котенка на ходиках бегали вслед за маятником туда-сюда, и Алексей подумал, что это очень смахивает на его жизнь. Мечется он из стороны в сторону, то в одну крайность залетает, то в другую… Он погладил ладонью крытую черным лаком крышку шкатулки. Она оказалась неожиданно теплой. Совсем как губы у этой Дарьи. Удивительное дело, замерзла, как ледышка, а губы теплые… Дыхание перехватило, и потребовалось усилие, чтобы привести его в норму.

Алексей вышел в коридор. И хотя разум твердил ему, что ничего хорошего не выйдет, он снова сядет задницей в лужу, но ноги несли его к тем дверям в конце коридора, где этой ночью спала она, женщина, встреча с которой заставила его вновь сорваться с тормозов и мчаться ни свет ни заря в эту чертову деревню, чтобы застать ее, успеть сказать… Но не застал, не успел…

Дверь в спальню оказалась открыта. Алексей остановился на пороге, прислонился спиной к косяку. Кровать была заправлена покрывалом, подушки сложены по-деревенски одна на другую. Она провела ночь в его постели, в той, которую он всегда мечтал разделить с любимой женщиной…

Он шепотом выругался и затворил дверь. Этот дом, который он знал от первого до последнего кирпичика, до последней дощечки, дом, который он строил четыре года, в одночасье стал ему чужим и ненужным, когда он понял, что любимая женщина никогда не переступит его порог…

И Ольга, и Лидка, и Галина женщинами были красивыми, хваткими, охочими до секса и денег. Они жили легко и беззаботно, и ни одна из них не желала обременять себя детьми. С Алексеем они расстались быстро и безболезненно, потому что каждая имела за спиной запасной аэродром в виде давнего или вновь приобретенного любовника. Претензий к бывшему мужу они не имели, потому что все три были дамами состоятельными, имевшими определенные связи, как во властных, так и в криминальных структурах. Причем Алексей не замечал большой разницы в повадках и в образе жизни как тех, так и других приятелей своих милых супруг, предпочитая держаться от этой братии на безопасном расстоянии.

— Алеша, ты где? — позвала снизу мать, и он почти бегом вернулся назад.

Она молча посмотрела на него, и ему показалось, что матушка знает абсолютно все о его тайных желаниях и сомнениях. Но промолчал, потому что она тоже промолчала.

Он присел рядом с ней на стул, а Марфа перекрестилась на образа, что-то едва слышно прошептала и сняла с шеи длинный гайтан с крестом, рядом с которым висел крохотный ключик, размером в ноготь, не больше. Раньше Алексей никогда его не видел, а может, просто не замечал, ведь и крест мать стала носить в открытую совсем недавно, лет десять всего, не больше.

Марфа открыла шкатулку и достала из нее платок. Алексей даже заглянул в шкатулку, чтобы удостовериться: более ничего в ней не было, только кружевной дамский платочек, посеревший от времени. Неужто такая великая ценность этот кусочек батиста, чтобы хранить его с подобными предосторожностями? Он хотел спросить об этом матушку, но не посмел. Странный свет горел в ее глазах. Она торжественно, словно вручающий ордена генерал, протянула ему платок.

— Возьми! Отдашь писательше, конечно, если догонишь ее.

Тут Алексей перестал скрывать свое удивление. Взяв в руки эту, верно, старобуржуйскую тряпицу, он развернул ее и впрямь обнаружил вышитые шелком три короны, а под ними голубку с цветком в клюве.

— Занятная вещица, — усмехнулся он, — но, как я полагаю, это наша семейная реликвия. При чем тут Дарья Княгичева?

— При том, — строго сказала мать, — я тебе не рассказывала. Сам понимаешь, узнай кто в прошлые времена, ни мне своих орденов не видать, ни тебе форму десантника. — Она снова перекрестилась. — Сказать тебе — не поверишь… — Марфа помолчала доли секунды и, видимо, решилась: — По правде, этот секрет мне тятя только перед смертью доложил. И с меня слово взял, что до конца жизни детям о том не скажу, но нынче другая жизнь воцарилась. Теперь за Можай не сошлют.

— Мама, — взмолился сын, — пожалуйста, не темни. Неужели ты внебрачная дочь английской королевы? Признавайся, а то я скоро рехнусь от твоих тайн мадридского двора.

— Нет, — мать не приняла его шутки. — Твой прадед, а мой дед, значит, был палачом. И его отец тоже был палачом. И тянулось это, кажись, от Ивана Грозного…

— Господи, — охнул Алексей, — не хватало мне в предках Малюты Скуратова!

— Не перебивай, — рассердилась мать. — Мне тятя сказывал, что в нашем роду те даже были, кто декабристов казнил, а дед мой табуреточку у Софьи Перовской из-под ног выбил. Но этот платочек другой девушки. Она вскоре за Софьей на эшафот пошла. Хотели они за смерть своих товарищей отомстить, однако кто-то выдал их, кажется. Говорят, шибко красивая она была, дед петлю-то на шейку ей накинул и сомлел. А после, когда в себя пришел, платок энтот вроде как в руке обнаружил. Видно, перед смертью успела ему в руку сунуть… Вскоре дед от палаческих дел отошел, а после революции в Сибирь перебрался и даже фамилию сменил, чтоб о его прошлом большевики не прознали…

— Да-а! — протянул озадаченно Алексей. — С такой биографией да в десантники! Мать, ты у меня все ГРУ и ФСБ, вместе взятые, за пояс заткнула. Так провести компетентные органы! — Он покачал головой. — И что я скажу этой Дарье? Что я правнук палача, который повесил красивую девушку, но всю жизнь хранил платочек в память о ней? Ты представляешь, какими глазами она на меня посмотрит? Это ж явная паранойя!

— Не знаю, как и что там у вас называется, — Марфа поджала губы и одарила сына сердитым взглядом, — одно скажу, просто так я б его из шкатулки не достала. Чует мое сердце, для добрых дел он сгодится, правда, что это за дела, сказать не могу, не все мне дано знать. Но беды тебе не будет, сынок. Да и невелик тот труд — платочек передать.

Алексей молча спрятал платок в бумажник и поднялся из-за стола.

— Ладно, поехал я.

Марфа засуетилась следом, пытаясь всучить ему в руки пакет с пирогами. Пакет он взял и поцеловал мать в седую макушку.

— Пока, мама! Позвоню, если что!

Она торопливо перекрестила его спину, приложив ладонь к уху, послушала шаги в сенях, на веранде и, когда заурчал мотор машины, бросилась к окну. Машина скрылась за углом, а Марфа отошла от окна и потерянно огляделась. Все было как всегда, словно не сидела здесь вчера за столом странная гостья, а сегодня утром — сын. Из кухни была видна часть вешалки в прихожей. На ней скучал в одиночестве забытый хозяином шарф. Марфа всплеснула руками: «Опять оставил, разбойник!» И вдруг, закрыв лицо ладонями, опустилась на кухонный табурет и неожиданно для себя заплакала.

Глава 10

Даша, конечно, ожидала, что многие захотят проводить Дмитрия Олеговича в последний путь. Но то, что она увидела в Сафьяновской, превзошло все ожидания и вместе с тем лишило ее надежды добраться к дому Арефьева до начала церемонии прощания. Во-первых, уже на въезде в село стоял заслон из нескольких милицейских машин. Во-вторых, пропускали только автомобили с государственными номерами, а таких водителей, как она. направляли в объезд. Даша долго добиралась окольными путями к центру села, но так и не добралась. Вскоре дорогу вновь преградили гаишники с полосатыми жезлами, и остаток пути до дома Арефьева она проделала уже пешком.

За всю свою трехвековую историю Сафьяновская еще не видывала подобного скопления машин и такого множества народа. Все ближайшие улицы перед домом Арефьева заполнили толпы людей. С великим русским писателем пришли проститься односельчане и жители ближайших деревень, из Краснокаменска и столицы пожаловали разномастные чиновники, депутаты, писатели. актеры и масса прочих знаменитостей. Но более всего Дашу удивило обилие молодежи. Скорее всего, это были старшеклассники местной и окрестных школ. Они держались кучками возле среднего возраста женщин, видимо, учительниц.

Народ в толпе собрался разный: от пастуха в овчинном полушубке с кнутом за опояской до господина в дорогой шубе и с мобильником в руке. Конечно, народ охоч до любых зрелищ, Даша сделала некоторую поправку на любопытство, и все же должна была признать, что ее Ржавого Рыцаря любила не только она. Люди вокруг были искренне опечалены. Кто-то просто шмыгал носом и вытирал платком покрасневшие глаза, то были в основном мужчины, женщины же, не стесняясь, плакали. И вся эта плотно стиснутая масса в едином порыве стремилась в известном всем направлении: улица Павших Коммунаров, 14. Этот адрес стал известен всему миру. Россия прощалась с тем, кто долгое время был ее совестью, благодаря кому верили в то, что не все еще потеряно, забыто и растоптано…

Даша, как и все, пробиралась к дому Арефьева, работая локтями, и то и дело вскидывала голову в надежде разглядеть Олялю или Гусевых. У большинства людей в руках были цветы или венки, и Даша изменила свой маршрут. Возле цветочного киоска, расположенного рядом с сельским универмагом, тоже толпились люди, но с разочарованными физиономиями. Даша, к своей величайшей досаде, поняла, что цветов нет. Чуть дальше у забора несколько женщин делали свой нехитрый бизнес на пихтовых лапах и искусственных цветах. Впрочем, их тоже расхватывали мгновенно, но Даше нужны были живые цветы…

Без особой надежды она подошла к окошку киоска. И замерла от изумления. Сквозь стеклянную стенку она увидела, что все посудины, в которых недавно стояли цветы, действительно пусты, и лишь в одной находился большой букет крупных голландских роз, желтовато-розовых, напомнивших ей осеннее небо на закате солнца…

— Сколько? — спросила она у молоденькой продавщицы.

— Пять, — ответила та раздраженно, видимо, не первый десяток раз.

— Пять? Чего? — уточнила Даша.

— Тысяч! — рявкнула продавщица и захлопнула окот ко. — Отойди, все равно не купишь!

Пять тысяч? Билет до Москвы?! Даша непроизвольно сделала шаг назад, не успев даже поразиться столь ужасающей жадности. Даже не жадности, кощунству… Еще вчера цена этому букету была не более тысячи… Что ж, народная любовь к Арефьеву заставила его подорожать в пять раз!

Она быстро огляделась по сторонам и вновь решительно постучала в окошко. Букет в него не прошел, и вмиг повеселевшая продавщица подала его через дверь. А Дашин кошелек тотчас полегчал на очень приличную сумму. Причем наличности почти совсем не осталось, а банкоматы, насколько ей было известно, в Сафьяновской еще не появились. Она пересчитала купюры. Увы и ах, от этого их не прибавилось. Не хватало даже на бензин до Краснокаменска, не то что перекусить в течение дня. И все же это было полнейшей ерундой по сравнению с тем, что ей предстояло сегодня пережить.

Передвигаться в толпе само по себе нелегкое дело, а с огромным букетом в руках это занятие превратилось в сущее наказание. Даша держала его высоко над головой, сумочка все время соскальзывала с плеча. И все же, когда она выбралась на улицу Павших Коммунаров, поняла, что опоздала. Гроб с телом Арефьева уже внесли в церковь, где шло отпевание.

Тогда она заплакала. Толпа стояла молча. Все смотрели в одну точку и изредка крестились на купола сельской церкви. Даша понимала, что ей теперь ни за что не пробиться к гробу, и от этого ей стало еще горше и обиднее. Что она за человек, почему ей так не везет в последнее время? Или все-таки судьба вняла ее тайным желаниям и она на самом деле не увидит Дмитрия Олеговича мертвым? Она перевела дыхание и постаралась все расставить по своим местам. Выходит, это надо тому, кто выстраивает наше поведение, руководит нашими поступками, а то, что кажется нам случайным, и впрямь четко определенный, выверенный шаг, запрограммированный кем-то маленький этап нашей жизни…

Даша всегда прибегала к подобным рассуждениям, когда что-то не получалось или выходило совсем не так, как того хотелось, это позволяло ей сохранять трезвость рассудка в любых, даже, казалось, безвыходных ситуациях. Ей говорили, что у нее сильный ангел-хранитель. Вероятно, так оно и было, но что скрывать, ангелу-хранителю с ней тоже повезло: она никогда не просила у него ничего несбыточного, не надеялась на его щедрость и привыкла довольствоваться малым.

Руки у нее затекли, но опустить букет не было никакой возможности. Даша огляделась по сторонам и не заметила поблизости ни одного мало-мальски знакомого лица. Все они, скорее всего, там, в авангарде толпы, рядом с церковью или в ней. Здесь же, на периферии, сгрудились те, кто не слишком заботился о том, что о нем скажут другие. Там все по регламенту, с учетом служебной иерархии и личных рейтингов. Здесь — только по совести, любви и признательности… Там официоз и боязнь что-то сделать или сказать не так. Здесь же обходятся без слов, и слезы искренни и чисты, как чисты и искренни книги того, кому эти люди пришли поклониться в последний раз…

— Дарья, — раздался за ее спиной хорошо знакомый голос. Она оглянулась. В паре шагов от нее пытался выглянуть из-за чужих голов Аристарх Зоболев, ее вечная мигрень, а попутно известный литературный критик из той когорты, которую она называла «педикулезом», а самого Зоболева, соответственно, Тифозной Педикулой.

— Привет! — выкрикнул Аристарх радостно, словно встретил давнюю подружку. — Как дела?

Даша ответила ему мрачным взглядом. Еще и месяца не прошло после появления в «Московском комсомольце» гнусного пасквиля, который Зоболев наваял аккурат к ее дню рождения. И хотя мнение редакции, по обычаю, с мнением автора не совпадало, но напечатали же. Зоболев привычно смешал три романа в один, переврал все цитаты и имена героев и даже порекомендовал ей вышивать крестиком, вместо того чтобы заниматься «бумагомаранием», но на эти эскапады мало кто обратил внимание. Более всего общественность интересовало, как Дарья Княгичева отреагирует на очередной выплеск помоев. А она промолчала, потому что понимала: Зоболев только и ждет гневных опровержений и сердитых заявлений. Когда-то на первый грязный выпад в ее адрес Даша ответила ему оплеухой, но вскоре поняла, что подобные выходки для Зоболева те же дрожжи, на которых поднимается его самомнение, и просто перестала Педикулу замечать.

Однако Зоболев периодически, раз в два-три месяца, появлялся в Питере и без приглашения заваливался к ней в гости. Частенько он выглядел как бомж — жалкий, обрюзгший, просил занять «сотнягу до понедельника». Деньги, естественно, никогда не возвращал, но исправно, раз в квартал, выдавал новый разгромный материал. Со временем Даша научилась не обращать на эти щипки внимания. При этом она всегда вспоминала слова Арефьева: «Пинки под зад тоже ускоряют прогресс!» или Пашины: «Скандал — двигатель продаж!». Правда, сам Лайнер всякий раз грозился набить Аристарху морду, но Педикула, выдав на-гора очередную, по его словам, «ругню», тотчас ложился в больницу лечить печень, изнуренную обильным потреблением горячительных напитков.

Со временем обиды притуплялись. И что Даше оставалось делать, когда Аристарх Зоболев звонил в ее дверь? Не пускать его на порог? Но она пускала, и после небольшой перепалки они шли пить чай на кухню. Аристарх тяжело отдувался, жаловался на болезни и льстиво заглядывал в глаза.

— Даша, ласточка! Давай сделаем с тобой интервью? Я буду задавать тебе гадкие вопросы, а ты мне будешь гадко отвечать.

— Хватит с меня твоих гадостей, — обычно отмахивалась она, — зарабатывай на тех, у кого шкура толще.

Но Зоболев не сдавался:

— Ты, мать, не понимаешь исторического момента! Скажи, кто остается в памяти поколений? Тот, кого критики облизывали, или тот, кого против шерсти чесали?

Я тебе бессмертие обеспечиваю, народную тропу шириной с Кутузовский проспект, а ты меня так непотребно обзываешь!

— Ты мне, Зоболев, жизнь укорачиваешь своим паскудством, морщин прибавляешь! — сердилась она.

— Я за чистоту рядов борюсь, — бурчал он в ответ, — если назвалась писателем, бери барьер с ходу, а не подползай под него.

— Что ты городишь? Разве я подползаю? — сердилась она и того больше.

Зоболев брал ее за руку и повинно склонял голову, на которой было слишком много перхоти и совсем мало волос.

— Прости, ты ведь знаешь, как я тебя люблю.

И Даша понимала, что пришла пора расстегивать кошелек…

— А мне сказали, что ты не приехала, — сообщил первым делом Зоболев, когда пробился к ней сквозь толпу, и поинтересовался: — Ты почему здесь, а не в церкви? Я там Гусевых видел и аксакалов из Российского союза… У всех такие рожи многозначительные, словно их самих хоронят, а не Олеговича!

— Не фамильярничай! Он тебе не Олегович! — процедила сквозь зубы Даша. — Тоже когти на нем точил, а теперь только и разговоров будет, как на одной завалинке сиживали да самогон стаканами глотали.

— Ты что, совсем озверела? — опешил Зоболев. — Чего яришься? Или монополию на Арефьева откупила? Ишь ты, Ржавый Рыцарь, то да се… Знаем мы это то да се!

— Слушай, Педикула! — прошипела она, едва сдерживаясь, чтобы не взорваться от ярости. — Проваливай отсюда! А то я тебе покажу это самое то да се букетом по морде. Дмитрий Олегович мне простит, если твою рожу слегка покорябаю! Но могу и не слегка, а очень даже сильно, если ты сей момент не исчезнешь!

— Дашка, ты что? — Зоболев покаянно прижал руки к груди. — Я ведь не со зла!

Он был в кожаном пальто и без шапки. Глаза его слезились, а нос покраснел, и Зоболев то и дело снимал щепотью каплю с его кончика. Одет он был явно не по сезону. Даше стало его жалко.

— Чего тебе? — спросила она недружелюбно.

— Сотнягу, — быстро сказал Педикула, — или две! Свои бабки в машине оставил. До нее не пробиться, а нужно кровь разогнать, пока в холодец не превратилась.

— Нет у меня, до Краснокаменска не хватит доехать, — отрезала Даша и отвернулась от Зоболева.

— Так я ж верну, мне б только до машины добраться, — не отставал Аристарх. — Не жадничай, тебе ж раз плюнуть хоть с Гусевыми уехать, хоть в автобусе с короедами из союза…

— Отвяжись! — не сдавалась Даша. — Я тебе сотнягу, а ты мне опять нож в спину! Проваливай, Аристарх, нет у меня денег!

— А хочешь, я тебе девку твоего Макарова покажу, она ведь тоже здесь! — Аристарх самым непонятным образом оказался вдруг перед ней и заслонил дорогу. — Неужто на разлучницу посмотреть не желаешь?

— За сотнягу? — ласково справилась Даша. — Или за две?

— Лучше за две! — Зоболев преданно уставился на нее. — Она в машине сидит. В джипе. Номер 239 АУ. — Аристарху так хотелось ей угодить, что он даже пальцем нарисовал в воздухе и буквы, и цифры. И уточнил вдобавок: — Джип рядом с универмагом стоит. Серый.

— Рядом с универмагом? Серый? — еще более ласково посмотрела на него Даша и велела: — Прими розы!

Зоболев с готовностью перехватил букет. Даша нашла кошелек, достала две купюры и сунула их Аристарху. Руки у того были заняты, и он зажал сотни в зубах. Она взяла у него цветы и посмотрела ему в глаза.

— Я знала, что ты — грязная, последнего разбора тварь, Педикула, — сказала она тихо, — но не до такой же степени! Теперь проваливай отсюда, и лучше, чтобы я тебя не встретила сегодня! Если руки у меня при этом окажутся свободными, я тебя сию же минуту грохну! И грохну чем придется!

— Совсем с ума сбежала? — уставился на нее Зоболев. — Я ведь в курсе, что он ее не сдает!

— И что теперь? — прорвало наконец Дашу. — Решил устроить за мои же сотняги раешник? Набить девахе морду при массе свидетелей? Чтобы через день во всех газетах сообщили, как я лупцевала соперницу? — Она мотнула подбородком. — Двигай отсюда! Мне плевать и на эту девку, и на Макарова тоже плевать! А на тебя в первую очередь! Засунь эти деньги себе в задницу! И валяй отсюда, прошу тебя, иначе ты меня знаешь!..

Даша гневно фыркнула и стала вновь пробираться сквозь толпу. Она не слышала, что выкрикнул ей вслед Зоболев. Да и что хорошего он мог выкрикнуть в ответ на столь оскорбительные тирады?

Она была вне себя от бешенства. Нет, на Пистолетова она не злилась. Присутствие этой девицы лишний раз подтвердило подленькую сущность его натуры, и только. Более всего она злилась на себя. Зачем затеяла разговор с Педикулой? Давно ведь убедилась на собственном опыте: если на горизонте появился Зоболев, значит, жди неприятностей. И зачем опять сорвалась? Зачем набросилась на эту тифозную вошку при людях? Так бы никто не обратил внимания, а теперь ее наверняка узнали, и поползут слухи-пересуды, тараканами полезут из всех щелей сплетни.

Рядом с церковью люди стояли такой плотной стеной, что она наконец сдалась и перестала пытаться пробиться ближе. Вскоре вынесли гроб с Арефьевым. Даша не видела, но вокруг нее шептались, что его должны были везти до кладбища на бронетранспортере, однако гроб понесли на руках.

Заиграл военный оркестр, и процессия сдвинулась с места. Стало свободнее, и Даша смогла опустить руки. Розы она прижала к груди и только теперь заметила, что потеряла варежки.

Глава 11

До кладбища было километра полтора, но никто не удосужился расчистить дорогу после ночной пурги, поэтому люди шли, проваливаясь в сугробы и скользя в колее. Вскоре снег и вовсе превратился в безобразное месиво, попал Даше в ботинки, и она не чувствовала пальцев, когда процессия достигла кладбищенской ограды.

Она была в той части толпы, которая осталась за воротами. Ждать пришлось минут сорок. Гражданская панихида тянулась дольше, чем церковная. И только когда грянул автоматный залп, Даша поняла, что гроб опустили в могилу. Уткнувшись лицом в цветы, она рыдала навзрыд. И тут кто-то тронул ее за плечо.

Она оглянулась и почти с ненавистью посмотрела на незнакомого мужчину в кожаной куртке.

— Дарья Витальевна, — сказал он, смущенно улыбаясь. — Я вас искал…

— Что вам нужно? — взвилась она. — Что вы все лезете? Отстаньте, видите — мне не до вас!

— Простите! — Мужчина покраснел. — Я хотел…

— Господи, хотя бы сейчас оставьте меня в покое! — выкрикнула она и снова уткнулась в цветы лицом.

С кладбища потянулись люди. Те, кто видел, как гроб с Арефьевым опустили в могилу. На смену им пришли стоявшие за изгородью. И она тоже пошла, почти ничего не соображая и не помня. Идти пришлось недалеко, да и народ вокруг нее постепенно рассеялся.

Наконец Даша увидела невысокий холмик, утопавший в цветах и венках, которые лежали в несколько слоев. Возле могилы толкались, снимая ее со всех сторон, телевизионщики с камерами на плечах и треногах. Даша подошла и рассыпала свои розы поверху. Они тотчас затерялись среди обилия других цветов, в основном гвоздик и хризантем. Но она все-таки дошла и донесла их до Дмитрия Олеговича. Затем Даша встала на колени и поклонилась могиле, а также портрету Арефьева и огромному деревянному кресту.

Она стояла на коленях и ни на кого не обращала внимания, крестилась и что-то шептала одними губами, то ли молилась, то ли в последний раз разговаривала со своим Ржавым Рыцарем. Ушел из ее жизни самый чистый, самый честный, искренне любящий ее человек. И не осталось на свете никого, кто бы относился к ней с подобной нежностью и вместе с тем требовательностью. Он был непререкаем в своих суждениях, но его похвала стоила всего золота мира… А любовь?.. Любовь… Ну почему судьба была так жестока к ним, создав непреодолимый возрастной барьер?.. А может, это ее вина, что она не сумела переступить через него, может, следовало плюнуть на все? Даша вздохнула. Нет, все правильно! Более близкие отношения погасили бы ту радугу, которая всегда присутствовала в их дружбе. Возможно, поэтому в романах Дмитрия Олеговича столько грусти, столько светлой печали о несостоявшейся любви. И в этом их очарование. А с ней на всю жизнь останется то, в чем он никогда не посмел Даше признаться…

Кто-то подал ей руку, помогая подняться с колен. Она вытерла мокрое от слез лицо носовым платком, высморкалась и только тогда огляделась. Возле могилы почти никого не осталось. Рядом с ней стоял Миша Гусев, чуть поодаль переговаривались Татьяна и Гриша Оляля.

— Как ты? — спросил заботливо Миша. — Оклемалась?

— Твоими молитвами, — вздохнула Даша и все же обняла Гусева.

Тот поцеловал ее в щеку и покровительственно похлопал по спине.

— Едешь с нами, а Гришка свою колымагу сам откатит.

— С чего вдруг такие жертвы? — поразилась Даша. — Я могу и Ляльке компанию составить.

— Ладно, не обижайся! — Миша обнял ее за плечи. — Танька мне башку продолбила за то, что машину тебе не Дал. Но она и вправду барахлит, заглохла бы посреди дороги. Не дуйся! Я ведь хотел как лучше!

— Поразительно, — улыбнулась Даша, — все хотят как лучше, но почему все так паскудно получается?

— Дашка, — вместо ответа тихо спросил ее Миша, — ты зачем Макарова обидела? Ведь он к тебе хорошо относится, я знаю.

— Миша, не надо рядом с могилой Дмитрия Олеговича, не надо… Я ведь опять сорвусь и наговорю гадостей.

— Прости, — Миша погладил ее по руке. — Давай отойдем.

Даша хотела отказаться, но он взял ее за руку и почти силой вытащил за кладбищенскую ограду.

— Что ты взъелась на него? Девка! Шлюха! Пусть у Ритки душа за то болит, как у законной супруги! Тебе-то какое дело? Ты ж замуж за него не собираешься? И он на этой девке сроду не женится, зуб даю!

— Постой, я не пойму. — Даша в удивлении уставилась на него. — Ты и меня в его гарем решил записать?

— Перестань орать! — недовольно сморщился Миша. — Какой гарем? Он тебя любит, хотя для меня все эти «Любови» — чушь собачья! Я больше двух месяцев ни с одной бабой не встречаюсь, чтобы не привыкнуть. А сейчас и вовсе три б… кормлю, одна даже моложе, чем Владова сучка!

— Но ты же два года меня уверял, что у него никого нет, теперь, выходит, перековался, на правду потянуло? А чего прятать, Миша, если она его в джипе возле универмага дожидается? — Даша ухватила Гусева за грудки и притянула к себе. — Скажи, она тоже в его машине сидела, пока он в моем номере соловьем заливался?

— Нет, она ночью прилетела, — сказал угрюмо Миша и оторвал ее пальцы от лацканов своей дубленки. — Увидела тебя на экране и махом сюда!

— Вот видишь, — скривилась Даша, — Марго — мать его детей не прилетела, а Светка примчалась! Видно, и впрямь любит Влада, потерять боится. А я бы, клянусь тебе, не прилетела…

Потому и не прилетела бы, что знаешь, как он привязан к тебе. И Светка об этом знает, вот и старается его всячески удержать.

— Миша, — Даша положила ему ладонь на грудь и слегка оттолкнула от себя, — из тебя вышел плохой адвокат. А из меня — совсем неважный прокурор. Давай оставим эту тему в покое раз и навсегда.

— Что ж, твоя воля! — вздохнул Миша и обнял ее за плечи. — Давай с нами. Надо помянуть Дмитрия Олеговича.

К ним приблизились Татьяна и Оляля. Даже в новой шубе, которая стоила Мишке целое состояние, Танька напоминала Даше богомола. Высокая, несуразная, с непропорционально длинными руками, она, казалось, состояла из одних углов, которые выпирали отнюдь не там, где им полагалось выпирать. Поэтому Гусыня, так ее называли в литературных кругах, предпочитала носить просторные вещи: свитера до колен и юбки до пола. Шуба у нее тоже была широкой, непередаваемо рыжего цвета, и Танька смотрелась в ней соломенной скирдой посреди поля.

Они обнялись.

— Миша сказал, что мы забираем тебя с собой? — справилась Татьяна и грозно посмотрела на мужа: — Чего стоишь? Веди нас к машине. Где ты ее оставил?

Миша замялся и посмотрел на Дашу.

— Э-э… Возле универмага.

— Ну, так беги живее, — не унималась Татьяна, — а мы двинем тебе навстречу.

— Зачем бежать? Пойдем все вместе, — предложила Даша.

— Не пойдет он вместе, — скривился Оляля. Сегодня он был не по обычаю молчаливым и угрюмым. — Ему первым надо прибежать и фугас обезвредить, тот, что у него в салоне…

— Фугас? — удивилась Даша и тотчас поняла: — Так это твой джип? Серый?

Татьяна схватила ее за руку.

— Стой! Миша здесь ни при чем. Мы действительно не знали… Но она замерзла, и Писто… то есть Макаров, велел Мише открыть машину.

— Знаешь, Таня, я все-таки пойду! — Даша улыбнулась и отцепила пальцы Татьяны от своего рукава. — Мне с Гришей по пути. Мы с его «москвичонком» подружились.

— Что ты выпендриваешься, что ты из себя строишь? — неожиданно сорвался на крик Мишка. Он схватил Дашу за плечи и сильно тряхнул. — Вспомни, сколько раз мы с Танькой вас с Владом прикрывали? Ты ж в открытую у нас в доме с ним встречалась! При живом муже! Или неправда, скажешь? Ритка, когда узнала, меня сводником обозвала, наорала! Чем ты лучше этой девки? Точно так же за спиной законной жены с ним… — Он задохнулся и прижал руку к груди. — Великое дело — девчонку посадил в машину погреться! — Он повернулся к Оляле: — А ты что языком треплешь? Не удалось опохмелиться, теперь на всех зубами клацаешь!

— Миша! — Танька повисла на его плече. — Прекрати! Тебе нельзя нервничать!

— Отойди! — рявкнул Мишка и оттолкнул Татьяну в снег. — Вы тут переплелись все, как змеи, а я — крайний! Мне по правде на всех на…! И на тебя, Дарья, и на девку эту! Мне глубоко по барабану, с кем он спит, с кем не спит, у нас с ним другие интересы! Понятно? И не переваливай на меня свои проблемы! Хватит!

Татьяна вновь бросилась к нему, но Михаил опять оттолкнул ее и, выругавшись, направился быстрым шагом в сторону села, где в конце улицы виднелись спины последних участников прощальной церемонии. Длинные полы его дубленки развевались в разные стороны. Меховую шапку он держал в руке и то и дело вытирал ею лицо. Честно сказать, Даша впервые видела столь решительно настроенного Маньку и даже преисполнилась некоторым уважением к нему. Так грубо оттолкнуть Таньку? Похоже, Миша и впрямь озверел. Даша покачала головой и посмотрела на Олялю.

— Плохо-то как. Рядом с могилой!

— Даша, — Оляля взял ее за руку, — поедем домой. Там и помянем Олеговича. Не в толпе же толкаться за рюмкой водки.

К ним подошла Татьяна. Она кое-как отряхнула шубу от снега, вид у нее был жалкий и растерянный. Такой Даша ее тоже не видела. Все смешалось в доме Облон… то есть Гусевых!

— Я с вами, — сказала Танька сердито. — Не поеду я с этим бараном. Я с вами хочу.

— Поехали, — Оляля подхватил их под руки. — Домчу вас с ветерком. — И повернулся к Даше: — Как добралась? Без происшествий?

— Как сказать… — Она пожала плечами. И вдруг, вспомнив, хлопнула себя от досады по лбу. Что же она натворила? Как она могла его не узнать? Ведь этот мужчина в кожаной куртке, который окликнул ее рядом с кладбищем, Алексей! — А, чтоб тебя! — произнесла она расстроенно и посмотрела на Олялю: — Гриша, ты в МЧС кого-нибудь знаешь?

— Смотря кого… — протянул Оляля. — Пожарных, например…

— Нет, не то! Его Алексеем зовут! Он бывший десантник, полковник! Он мне вчера, можно сказать, жизнь спас, из сугроба во время метели вызволил, а я его сегодня не узнала и нахамила даже. Очень некрасиво получилось!

— И что ты от меня хочешь? Чтобы я извинился вместо тебя? — справился Оляля. — Только мне и делов твоих мужиков отлавливать!

— Он не мой мужик! — рассердилась Даша. — Но я хочу его найти и извиниться!

— Только не сегодня! — Оляля развел руками. — Здесь масса народа, где его искать? Ты его фамилию знаешь?

— Нет, — вздохнула Даша, — забыла спросить. Но я не думаю, что в МЧС много сотрудников.

Ну да, — усмехнулся Оляля, — сотрудников немного, только управлений да служб всяких пруд пруди. Ты хотя бы знаешь, откуда он? Хорошо, если из Краснокаменска, а если из соседней республики?

— Не знаю, — Даша растерянно посмотрела на Олялю. — Не спросила.

— Да бог с ним, с вашим спасателем, — перебила их Танька, — не удавится он без твоих извинений. Пойдемте уже к машине.

— А Миша не будет тебя искать? — спросила Даша. И тут пришел черед Татьяне взвиться на дыбы.

— Пусть поищет, чучело гороховое! Шляется на пару с твоим Владом по шлюхам, а потом домой бежит как ни в чем не бывало. И все мне лапшу на уши вешает, дела, мол, заботы! Да я всех его сучек знаю! Давно бы гадин передушила, только взамен их новые появятся.

— Так разведись с ним! — вполне безмятежно посоветовал Оляля. — Зачем тебе этот огузок?

— Ты сдурел совсем? — в ужасе взмахнула руками Танька. — Тогда же имущество придется делить!

— Ну и разделите! Пусть Манька твой погусарит всласть, накушается свободы до отрыжки, а после, сама знаешь, к тебе же вернется!

— Нет, точно, крыша у тебя поехала, Лялька! — рассердилась Танька. — Шлюхи его выдоят и без штанов на улицу выставят. А то отравят или удушат. Это ведь только такие придурки, как Мишка, думают, что они одни этими девками пользуются. Ну трахнут они их иногда с горем пополам, а дотрахивают более резвые, молодые.

— Таня, — поразилась Даша, — ты с чего на блатной жаргон перешла? Коммерция заставила?

— Коммерция! Какая, к черту, коммерция? Я из-за этой коммерции кое-как за десять лет дюжину рассказов для нового сборника написала. «Желтый абажур» называется. У моей мамы лампа настольная была с таким абажуром. Тепло было, уютно, светло. Нам бабушка сказки читала под этой лампой. — Она закрыла лицо руками и расплакалась. — Все ублюдок этот, Манька! Деньги на «Ланд Круизер» угрохал, чтобы с б… раскатывать, а мне даже на тоненький сборник деньжат собрать не можем.

Всего-то четыре авторских листа, с иллюстрациями — пять.

— Сколько тебе надо на издание книги? — спросила Даша.

Татьяна вмиг перестала плакать и вытерла слезы рукой в кожаной перчатке.

— Двадцать пять — тридцать тысяч. Но у тебя я не возьму. Мишка меня убьет, если узнает.

— Танька, — Оляля с недоумением уставился на нее, — тебе некуда такие деньжищи девать? Поделись со мной! Я им быстро найду применение!

— Ты все шутишь! — Татьяна с досадой отмахнулась от него. — А мне хоть волком вой. Член правления краевого Союза писателей, а за десять лет ни одной книжки не выпустила.

— К спонсорам обращалась? — спросила Даша.

— А-а, — махнула рукой Татьяна, — поговорила тут с одним, вечно антиквариат в нашей лавке скупает. Причем все подряд хватает, главное, чтобы подороже был0о! Пришла я к нему, он в кресле развалился, пальцы — веером, и нагло так ухмыляется: «А я тебя просил эту книжку писать?»

— Давай я с Мишей поговорю, — предложила Даша. — Пусть из своих гонораров выделит.

— Знаешь, — замялась Татьяна, — как-то стыдно за счет собственных средств издаваться. Получается, что я никакой не писатель, если денег на книгу найти не могу.

— Ох, какие нежности при нашей бедности, — скривился Оляля. — Пиши тогда, как Дашка, чтоб издательства в очередь за твоими книжками стояли. А то рвете пупы неизвестно за что, «нетленку» создаете. Только кто ее, кроме вас, читает?

— Гриша, прекрати! — прикрикнула на него Даша. — Как ты можешь сравнивать? У Тани — свое, у меня — свое. У нас с ней разные ниши…

— А ну вас! — Гриша опять подхватил их под руки. — Ты, Татьяна, к Лайнеру сходи! Он поворчит и даст.

— Нет, не даст! — вздохнула Танька. — Миша с ним в ссоре уже месяца два или три. Не здороваются даже.

— Я не знала, что они поссорились, — удивилась Даша. — Что-то серьезное?

— Понятия не имею! — Татьяна с надеждой посмотрела на нее. — Может, ты на него выйдешь? Он для тебя в лепешку разобьется!

— Не разобьется! — вздохнула Даша. — Мы с ним еще раньше поругались. И тоже не встречаемся, не перезваниваемся.

— Ужас! — Танька даже споткнулась. — С чего ты на него рассердилась?

— Это наши личные дела. Одно могу сказать: он решил, что я из той категории женщин, которыми он может жонглировать, играть в футбол и обращаться, как с личной собственностью. Со мной это не прошло, вот он взял и оскорбился.

— Дашенька, лапочка, — Танька льстиво улыбнулась, — помирись с ним! Он тебя вмиг простит. Все знают: он к тебе неровно дышит. Он на радостях не только мою книжку издаст, но и мебель новую в союз купит. Он давно обещал, однако, когда наши придурки на тебя взъелись, про все обещания забыл и еще сказал, что лично заявится и всю эту старую рухлядь взорвет к чертовой матери.

— Кого взорвет? Придурков? — справился вежливо Оляля.

— Нет, мебель! — Татьяна сердито сверкнула на него глазами. — Не лезь со своими подковырками, когда мы разговариваем. — Она с надеждой посмотрела на Дашу. — Ну что? Согласна?

— Не знаю, Таня, — покачала головой Даша. — Я не пойду на попятную. Павел…

Она вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд и подняла голову. Легкий на помине Паша Лайнер стоял метрах в пятидесяти от них возле навороченного внедорожника. Одет он был в свое любимое черное пальто до пят и занимался тем, что, насупившись, смотрел в их сторону. Заметив ее взгляд, Лайнер сердито вздернул голову. А сердце Даши ухнуло куда-то в пятки. Паша очень сильно сдал за последнее время. Похудел, осунулся…

«Но до чего же красив, зараза! — восхитилась Даша и тут же поправилась: — Правда, я терпеть не могу слишком красивых мужиков!» Последняя фраза была своеобразным заговором против Пашиных чар. В Лайнере, как в химической пробирке, смешались черкесская, немецкая, русская и польская кровь. Коктейль получился взрывоопасный, впору табличку вывешивать: «Не играй с огнем!» И те, кто этим предупреждением пренебрегал, очень долго за свои ошибки расплачивались.

Даша знала об этом, но, верно, была единственным человеком на земле, который нисколько не щадил Пашу в спорах, не считался с его амбициями и тщеславием. И ни в коей мере не попадала под его обаяние, которое было сногсшибательным для дам всех сословий, независимо от возраста и толщины кошелька.

Пашин джип рванулся с места, когда они не дошли до него метров двадцать. Следом двинулись машины охраны.

Даша проводила всю кавалькаду взглядом и неожиданно весело посмотрела на Таньку.

— Ладно, завтра, так и быть, навещу Пашу. Авось что-нибудь и выгорит!

Глава 12

Павла Свиридовского, лет десять носившего кличку Лайнер и поставившего перед собой на цыпочки весь Краснокаменский край, Даша нисколько не боялась. А после того как все точки в романе с Пистолетовым были расставлены, даже хотела этой встречи, потому что сильно скучала по нему. С Пашей ей всегда было весело и интересно. Рассказчиком он был просто замечательным. И прежде чем стать Пашей Лайнером, одним из самых богатых людей в России, прошел и Крым, и Рым, и Измаил…

Родился он за Полярным кругом в одном из шахтерских поселков основное население которых составляли ссыльнопоселенцы разных национальностей, вероисповеданий и политических взглядов, оказавшихся здесь по воле «отца всех времен и народов», мечтавшего создать нечто среднее между тупым, забитым быдлом и многофункциональным станком, вкалывающим круглые сутки на стройках социализма.

Паша тоже проработал на шахтах Воркуты около пятнадцати лет, спускался в забой и простым шахтером, и горным инженером — правда, уже в более светлые времена развитого социализма. В одной из этих шахт в семьдесят восьмом погибли во время взрыва метана его родители, а Паша уже в конце восьмидесятых рванул «на юга», только сибирские и дальневосточные. Чем он занимался, как сколачивал свои капиталы, об этом он рассказывал мало и с неохотой.

Как-то раз Даша поинтересовалась, откуда у него блатные ухватки, жаргон, татуировки, наконец. Не сидел ли он сам ненароком? На что Лайнер засмеялся и пояснил, что он дитя ГУЛАГа, отсюда столь бурный генный коктейль и блатной антураж. Ведь с кем поведешься, от того и наберешься! Всю жизнь Паша работал со спецконтингентом, и, хотя сам никогда не сидел, братва почти с ходу принимала его за своего. И еще, объяснил ей Паша, он никого в своей жизни не убил, правда, драться приходилось, и много раз. Жестоко и отчаянно! Бывало, дело до ножей доходило, оттого на лбу и на голове у него несколько шрамов. И на спине под левой лопаткой грубый рубец, и на правом предплечье. Там ему ломом пьяный старатель навернул, а тут осколком стекла полоснули…

Словом, била жизнь Пашу под дых и по ребрам в прямом и в переносном смысле, катала, мотала, в дугу сгибала… Но не поддался Паша, а кличку Лайнер получил по той причине, что любые решения принимал мгновенно и практически никогда не ошибался. И к цели тоже шел, как лайнер, не снижая скорости и не меняя курса…

В настоящее время он владел почти всеми крупными заводами и предприятиями края, тысячами гектаров лесосек и складами, где заготовленный лес хранился, а также приисками, рудниками и шахтами, курортами и турбазами… Причем все это пришло в его руки путем хитроумных финансовых и экономических комбинаций, которые он провел, чтобы отобрать собственность у тех, кто завладел ею криминальным путем. «Братки» хороши были в разборках, умели быстро и метко стрелять и вымостили Пашин путь к богатству и процветанию собственными трупами. А из тех, что остались в живых, мало кто умел мыслить здраво и экономически верно. Так что их «бакшиш» быстро и плавно перетек в руки Лайнера.

— У меня грамотные юристы и экономисты, и ни одна сволочь, даже если попытается, не найдет в моих действиях криминала. Сделки проведены по закону, я вовремя скупил то, что плохо лежало и не работало, — с гордостью уверял ее Паша. И тут же принимался жаловаться: — Правда, чиновники житья не дают, всегда найдут повод привязаться. Летом придрались, что не весь лес вырубили вокруг одного из приисков. По их предписанию в районе горных разработок все подчистую надо снести, а мы извернулись и часть леса не тронули, чтобы после себя пустыню не оставлять. Нет, тут же примчались, бумагу намалевали, штраф приличный насчитали…

— Так это, наверно, из каких-то соображений сделано, противопожарных, например, — Даша пыталась найти здравый смысл в поступках чиновников.

— Как же, — негодовал Паша, — я что, сам себе враг, не соображаю, опасно или нет оставлять лес вокруг объектов? Тогда и в деревне вовсе не стоит жить, вокруг избы деревянные, да деревьев в каждом палисаднике полно. Чушь собачья!

— Не сердись, — увещевала его Даша. — Не ссорься с чиновниками. Зачем тебе новые неприятности?

Да я из судов не вылезаю, — сердился Паша. — То с одним сужусь, то с другим. С экологией бодался до тех пор, пока джип им не продал по цене «уазика». Сволочи с бездонной глоткой! Накатали телегу, что в районе, где прииск «Долгожданный» расположен, мужики перестали с бабами спать, а с овец шерсть клочьями лезет, оттого, дескать, что отходы обогатительной фабрики местную речку-вонючку загрязняют. Я привез специалистов, все проверили, носом очистные вспахали, пробы воды, почвы и воздуха взяли, оказывается, без балды, никаких отравляющих веществ, а в речке одна моча овечья. Тогда местные чинодралы на попятную пошли: выручай, дескать, деньги нужны учителям отпускные заплатить. Так бы сразу и сказали, нет, начали орать, что все их беды от моего прииска. Ну закроем его или переведем в офшорную зону, на что они, спрашивается, будут жить, если я им семьдесят процентов всех налогов обеспечиваю? — Павел неожиданно расхохотался и подмигнул Даше. — А по поводу мужиков, что с бабами не спят, я предложил к тем бабам своих старателей подпустить. А мнение баб после обнародовать…

— И что же, обнародовали? — смеялась в ответ Даша.

— Какое там, — махал рукой Паша. — Мужики с водки как мухи дохнут. Работать не хотят, все растащили, пропили. Я пытался рабочих на прииск из местных доходяг набрать, ничего не получилось. У нас во время сезона — сухой закон, им это не подходит, и плевать, что дети комбикорм жрут…

* * *

Даша выехала на набережную. Шестнадцатиэтажная башня из бетона, с множеством огромных, отливающих синевой окон, в которых отражалось скатившееся к западу солнце, возвышалась над окрестными домами в противоположной от речного вокзала стороне. Крутая, утыканная спутниковыми антеннами крыша переходила в высокий шпиль, увенчанный позолоченной фигурой парящего в воздухе сокола-сапсана, сообщавшей всему миру, что здесь расположена Пашина резиденция. Впрочем, Лайнер терпеть не мог слова «офис» и «резиденция» и раздражался, если их употребляли другие. В городе это знали, и многоэтажную громаду, нависшую над рекой утесом Стеньки Разина, величали уважительно — Контора.

У ее подножия скопилась масса машин, но Даша подъехала на своем «москвичонке» к другой стоянке, на которой оставляли свои автомобили сотрудники компании.

Дюжий охранник с презрением оглядел Дашин «москвичонок» и крайне удивился, когда она потребовала позвонить в приемную Павла Аркадьевича и сообщить, что с ним желает встретиться Богатырева Дарья Витальевна. Она намеренно не назвалась своим литературным псевдонимом, хотя полагала, что ни та, ни другая фамилия ничего этому детине в черной форме не скажет.

— Позвоню в охрану, — буркнул страж и вновь прошелся взглядом, теперь уже по ней. — Они уже решат, кому звонить.

— Я, по-моему, ясно сказала, что следует позвонить в приемную, иначе вы не оберетесь неприятностей, — очень вежливо заметила Даша и отошла к «москвичонку», который после вызволения из снежного заноса смотрелся еще более печально.

— Автомобиль здесь оставите? — справился охранник.

— Нет, — добила его Даша окончательно, — я поставлю его в подземный гараж. — И села в машину.

— А… — Охранник открыл и тотчас закрыл рот. На всякий случай он решил не спорить и дождаться, какое решение примет приемная.

Даша сидела в машине, курила и наблюдала за выражением лица охранника, которое из многозначительного и сурового почти мгновенно превратилось в ласковое и почтительное.

— Можете проезжать, Дарья Витальевна! Вас ждут! — Он махнул рукой в том направлении, где подъездные пути к Конторе охранялись очередным кордоном в черной униформе.

Ее обшарпанный «москвичонок» и здесь тоже вызвал удивленные взгляды, но вышколенные часовые Пашиных рубежей никак не проявили это словесно, и если не считать остановки перед въездом в подземный гараж, где У нее проверили документы, никто Дашиному появлению в святая святых Паши Лайнера не воспрепятствовал. Более того, ее уже ждали: личный водитель Павла Митя-Митяй Бескудников и незнакомая Даше девица в строгом, почти мужском костюме, который ненавязчиво подчеркивал длину и стройность ее ног.

Митя при виде Даши расплылся в улыбке, а девица, наоборот, насторожилась и смерила Дашу подозрительным взглядом. Та усмехнулась про себя, с точностью до микрона вычислив очередную дуреху, безоглядно влюбленную в своего неотразимо прекрасного шефа. Но, вероятно, она не настолько была к нему приближена, чтобы знать Пашин принцип, который тот соблюдал неукоснительно: «Не сплю с женою брата и сотрудницами аппарата».

— Дарья Витальевна, какими судьбами? — Митя привычно сдавил ее ладонь. Он был мастером спорта по боксу и успел отсидеть три года за рэкет, но Паше был предан беззаветно, по крайней мере, Даша так всегда считала.

— Не очень веселыми, Митя! Приезжала на похороны Дмитрия Олеговича, — ответила она и, положив ладонь ему на плечо, заглянула в глаза: — Как там Павел Аркадьевич? У себя?

— У себя, — влезла в их разговор девица, — но вам придется подождать. У Павла Аркадьевича весь день расписан до двадцати ноль-ноль.

— Павел знает, что я подъехала? — Даша смерила девицу взглядом, но с вопросом обратилась к Мите.

— Нет, — расплылся он в улыбке, — мы решили сюрпризом…

— Виктория Николаевна… — опять было заикнулась девица.

Но Митя ее перебил:

— Зина, двигай в свою канцелярию, без тебя обойдемся. С Викторией Николаевной мы уж как-нибудь найдем общий язык. Тем более в отличие от тебя, голуба, Виктория книги читает и знает, кто такая Дарья Княгичева.

— Дарья… Княгичева? — Зинаида покраснела. — Простите, я не знала… Я тоже читаю… Простите!

— Давай, давай иди, обойдемся без твоего сопровождения! — Митя подтолкнул Зинаиду в плечо. — Я подниму Дарью Витальевну на виповском лифте.

Через несколько минут отделанная красным деревом и хромированным металлом кабина лифта доставила их на седьмой этаж Конторы, где располагались апартаменты владельца компании «САПС'ан» — Павла Аркадьевича Свиридовского. Паша переводил аббревиатуру как «Сибирский агропромышленный союз — абсолютно непотопляемый», и пока это соответствовало действительности.

— Ты почему так грубо с девушками разговариваешь, Митя? — поинтересовалась Даша, как только их ноги ступили на покрытый ковровой дорожкой паркет длинного коридора.

— С девушками, Дарья Витальевна, я разговариваю мягко и нежно, — расхохотался Митя, пропуская ее вперед. — Но у нас в секретариате одни стервы, которые только и рыщут, чтобы мужика выгодного если не в мужья, то в любовники заполучить. И Зинка в том числе. Полгода служит, а стерва уже конченая.

Тебе виднее, но запомни: очень быстро наживешь себе врагов. Женщина прощает все, кроме обиды, — на ходу поделилась собственным опытом Даша и направилась мимо множества дверей прямиком в противоположный конец коридора, где располагались кабинет и приемная Павла. Рядом с ними находился личный скоростной лифт Лайнера. Даша иногда им пользовалась. Но Митя хотел сюрпризов для начальства, и она включилась в эту игру еще и потому, что слегка побаивалась Паши-ной реакции на свое появление. Зная его темперамент и самолюбие, она могла предположить, что ее дальше порога Конторы не пустят. Ведь выгнала же она Лайнера из своей питерской квартиры, когда он заявился к ней пьяный и требовал ехать с ним на пикник с какими-то очень важными «людишками». У нее была масса дел. Горели сроки сдачи книги, а Паша хватал ее за руки, пытался поцеловать и бормотал какие-то сальности, отчего она озверела и наговорила ему кучу неприятных вещей и даже, кажется, съездила по физиономии.

Она была настолько расстроена этим неожиданным для нее хамством, что даже не помнила большинства деталей их последней встречи. Впервые Паша повел себя с ней так, как имел обыкновение относиться ко всем женщинам без разбора. Или посчитал, что она тоже никуда от него не денется?

Даша поежилась от неприятного озноба. Ее самонадеянность может плохо обернуться для нее самой. Паше ничего не стоит разделаться с ней на виду у секретарши и тех, кто дожидается встречи с ним в приемной. Этот вариант как-то не приходил ей в голову, и Даша на мгновение замедлила шаг. Возможно, следовало предупредить Павла заранее и пережить без сильных потерь щелчок по носу — отказ Лайнера встретиться с нею?

Митя заметил ее смятение. Даша сказала ему о своих опасениях. Но водитель беспечно махнул рукой:

— Да бросьте вы, Дарья Витальевна, кому еще ему радоваться, кроме вас?

— Разве? — Даша искоса посмотрела на Митю. — Так уж и некому? Бедный сиротка и схимник наш Павел Аркадьевич!

— Не искушайте, — весело блеснул глазами Митя, — все равно его не сдам! Здесь я — могила! Но одно скажу: ничего серьезного, обычные кошачьи забавы.

И распахнул перед ней двери приемной. Бессменный на протяжении десятка лет секретарь Павла — Виктория Николаевна, — красивая, цыганского типа дама, любительница ярких шалей и крупных золотых сережек, поднялась ей навстречу. Она по-прежнему курила крепкие «More» (это Даша отметила по красной пачке, лежавшей рядом с принтером) и красила губы ярко-пунцовой помадой.

— Дарья Витальевна! — обрадованно всплеснула она руками. — Что ж вы не предупредили? Павел Аркадьевич чуть было не уехал.

Даша быстро окинула взглядом пустую приемную.

— По каким-то важным делам? — спросила она. — Может, мне следует прийти в другой раз?

— Что вы! Что вы! — замахала руками Виктория. — Проходите, он один. Там сами договоритесь…

Даша шагнула к тамбуру, который предварял вход в кабинет Лайнера. Митя предупредительно распахнул перед ней первую дверь, а она уже сама нажала на ручку второй.

Павел, одетый в короткую дубленку, стоял к ней спиной и что-то говорил в трубку мобильника. Ковер заглушал шаги, и Даша подошла к нему почти бесшумно.

— Здравствуй, Паша, — сказала она тихо. — Рада тебя видеть!

Он обернулся резко, как от удара.

— Д-даша? Мама родная, как ты здесь оказалась? — Лицо его покраснело. Он мгновенно отключил мобильник и спрятал его в нагрудный карман. Затем отошел за стол и сел, не раздеваясь.

Даша продолжала стоять. Паша спохватился, сорвался с места и принял у нее пуховик, но в шкаф не повесил, а положил на один из стульев, что окружали длинный стол для заседаний. Затем снял дубленку и кинул ее рядом. И лишь после этого предложил Даше сесть. Но сам в кресло не вернулся, а остановился напротив. Заложив руки за спину, некоторое время сосредоточенно разглядывал свою неожиданную посетительницу. Даша намеренно не отводила взгляда, Паша не выдержал первым.

— Зачем пожаловала? — спросил он строго, из чего Даша заключила, что Лайнер полностью совладал с растерянностью, которую испытал при виде ее.

— Ты спешишь? — спросила она вместо ответа и кивнула на дубленку.

— Теперь уже нет, — проворчал он и поднял трубку внутренней связи. — Виктория Николаевна, пожалуйста, сообщите всем, что на сегодня все встречи и совещания отменяются.

Голос Виктории в трубке звучал обеспокоенно и тревожно. На скулах Лайнера вспухли желваки, и он, возможно, чересчур резко бросил в трубку:

— Ничего, я больше ждал. Перебьются еще один день! Трубка опять зачастила голосом секретарши. Павел побагровел и, не стесняясь присутствия Даши, рявкнул:

— Все, прекрати! Я могу позволить себе прогулять денек или нет? В декрет я не хожу, на утренники не отпрашиваюсь, на аборты не ложусь, так что катитесь к черту со своими делами! — и бросил трубку на рычаг.

— Паша, зачем такие жертвы? — справилась Даша осторожно. — Я тебя надолго не задержу!

— Черта с два! — Паша даже пристукнул кулаком по столешнице. — Будь добра, потерпи, пока я тебе не выскажу все, что у меня вот здесь накопилось. — Он постучал себя кулаком в грудь и оперся на спинку стула. Взгляд его был мрачен и беспощаден. И все-таки этот стул показался ей щитом, а не орудием возмездия, которое он собирается обрушить на ее голову.

— Я пришла не выяснять отношения. Я хотела попросить у тебя денег на издание Татьяниной книги, — Даша постаралась перехватить инициативу. — Ты ведь помогаешь всем кому не лень вытянуть из тебя деньги, так помоги еще и Таньке, тебе это зачтется.

— Кто это зачтет, не ты ли? — Паша глянул на нее исподлобья своим коронным взглядом, от которого, говорят, терялся сам губернатор.

— Паша, не переводи стрелки. — Даша смотрела на него вполне безмятежно. — Я прошу деньги не для себя.

— И как ты это представляешь? Кстати, сколько ей потребовалось?

— Тридцать тысяч или тридцать пять, — Даша несколько завысила порог Танькиных желаний. — Переведешь через один из своих фондов…

— Детям голодающего Поволжья? — в тон ей заметил Паша. — Михаил с жиру бесится, деньги в трубу пускает, а я должен его Гусыню спонсировать? Пускай-ка сам мошной потрясет, а то разъелся, как боров!

— Павел, — рассердилась Даша, — с чего ты взъелся на Маньку? Ведь это не он у тебя денег просит, а Танька. Она сама от его мотовства страдает.

Тут Даша вспомнила Татьянину шубу и подумала, что стоимостью она никак не меньше трех сборников прозы да еще одного — стихотворного, вздумай Танька издать еще те стихи, которыми они всласть побаловались в студенческие годы. Стихи были плохонькими, но за спонсорские деньги какую только ересь не издают, так почему бы Гусыне тоже не попробовать?

— Не надоело всех жалеть? — поинтересовался Паша. — Что, у тебя других дел нет, как за Таньку просить?

— Паша, не жадничай! — попросила Даша. — Скажи честно, по какой причине ты не хочешь дать деньги? Обанкротился, что ли?

— Тьфу на тебя, тьфу, мама родная! — замахал Паша руками. — Тебе сглазить — раз плюнуть. Я уже заметил: стоит мне с тобой поссориться, все дела наперекосяк идут!

— Паша-а, — нараспев протянула Даша. — Кто с кем ссорился?

— Нельзя так с людьми разговаривать, и баста! — рявкнул Паша и даже побагровел от возмущения.

— Погоди, свет очей моих, — разозлилась она в свою очередь, — а поступать со мной свинским образом дозволяется? Ты своих баб хоть как потчуй да погоняй, а со мной позво-оль!

— Дашка, — Паша заморгал глазами и выставил перед собой ладони, — как ты смеешь меня упрекать? Я ни одну бабу не допустил сесть себе на шею, а ты не залезла, нет, ты на меня наступила, да еще каблуком к асфальту пригвоздила.

Он вздохнул и посмотрел на нее такими больными глазами, так расстроенно, что Даша не выдержала. Она поднялась со стула и подошла к Паше.

— Солнце мое, — сказала она тихо и положила ему ладони на плечи, — не обижайся! — И неожиданно для себя поцеловала его.

Однако лучше бы не делала этого. Паша словно поперхнулся воздухом от неожиданности, но тотчас опомнился, обнял ее и прижал к себе.

— Дашка, ты серьезно? — успела она разобрать его последние слова, а дальше уже ничего не слышала и не видела.

Заливались на столе разноголосыми звонками телефоны, выводил трели мобильник в Пашином кармане, а они целовались самозабвенно и неистово, словно впервые в жизни, хотя ведь они и правда целовали друг друга впервые в жизни.

Господи, почему она так долго отталкивала его? Почему не хотела замечать этого странного света в глазах и того, с каким обожанием Паша смотрел на нее в любом месте, при любом стечении народа? И не стеснялся демонстрировать свои чувства при каждом удобном случае. Правда, ни разу не сказал, как на самом деле к ней относится. Но она и без слов это знала, только боялась поверить, потому что обожглась один раз на молоке и теперь только и знала, что дула на воду. И Пашины ухаживания и намеки старалась воспринимать как игру, которую они вели на забаву окружающим.

Макаров их дружбу не жаловал, и когда Даша попыталась заступиться за Лайнера, вспылил:

— Твой Лайнер ни одной юбки не пропустил. И тебя не пропустит, стоит мне бдительность утратить. Придет время, доберусь я до него. Посмотрим, как тогда он возле тебя будет выплясывать.

Даша смеялась, хотя слова Влада были ей не слишком приятны.

— Ты за него возьмешься, а я ему козьи тропы покажу, которыми он от тебя ускользнет.

После этого заявления Влад не звонил ей неделю. Она уже не помнила, каким образом они потом помирились. Но теперь Макаров исчез из ее жизни, как она надеялась, навсегда, а Лайнер был рядом, и ей нравилось с ним целоваться. И если б он решился позариться на ее юбку, она б ему сейчас не отказала.

Наконец Паша оторвался от Даши, посмотрел в ее глаза своими шальными, чернее черного агата очами и, продолжая прижимать к себе одной рукой, второй надавил на кнопку вызова секретарши. Виктория Николаевна вмиг возникла на пороге. Ни одна жилочка, ни один мускул не дрогнули на ее лице, хотя она наверняка догадалась, что ее работодатель и его гостья провели эти полчаса накоротке, если не сказать проще, в объятиях друг друга.

— Слушаю! — Секретарша преданно уставилась на Лайнера. В руках она держала ручку и блокнот, приготовившись записывать указания. Но Павел только махнул рукой:

— Митяя ко мне!

— Уезжаете? — обрадовалась секретарша. Видно, у Паши и впрямь были какие-то неотложные дела.

— Уезжаю, на три дня! — пояснил он коротко. — Срочно! Меня ни для кого нет!

— А как же… — побледнела Виктория. — Японцы… Федеральный инспектор…

— Я сказал: нет меня! Был и вышел Паша Лайнер! Разве не понятно, мама родная? — рявкнул Павел.

— Хорошо, хорошо! — засуетилась Виктория Николаевна и, повернув голову, крикнула: — Митя, вас Павел Аркадьевич к себе приглашает!

Водитель, казалось, только того и ждал.

— Едем? — справился он деловито, когда секретарша прикрыла за собой дверь тамбура.

— Едем, но без тебя! — ответил Павел. — Мы с Дарьей исчезаем на три дня. Сам знаешь, где меня искать, а больше никому ни гугу! Тем более Лильке! Скажешь, я на северные прииски внезапно улетел. Виктории тоже скажи, чтобы в курсе была. Связь со мной по спутнику и только в случае крайней необходимости по сотовому. Понял?

— Понял! — вытянулся Митя по стойке «смирно». — Какую машину берете?

— «Форд». Вывезешь нас за пределы Конторы и проваливай. Три дня можешь не показываться на работе. Охрану я не беру, сам понимаешь, но для службы безопасности ты — со мной.

— Оружие возьмите, — посоветовал Митя. — Всякое…

— Не каркай! — оборвал его Лайнер. — В гувернантки записался, мама родная?

Митя почесал в затылке и подмигнул Даше. И сделал это не от крайней смелости, а потому, что Паша, повернувшись к ним спиной, подошел к сейфу и достал из него «ПМ» и несколько магазинов к нему.

— Выводи машину! — приказал он Мите и подал Даше ее пуховик: — Одевайся!

— Погоди! — Даша придержала его за руку. — Мы ни о чем не договорились. Что мне сказать Татьяне?

— Даша, — Павел обнял ее за плечи, — я велю перечислить эти деньги на счет издательства. Бог с ней, с Гусыней! Скажи, ты поедешь со мной? Три дня… Я не могу больше себе позволить…

— Поеду, — сказала она тихо, — однако учти, это не плата за твое доброхотство! Я действительно хочу поехать с тобой! Думай обо мне все, что вздумается, но, кажется, я тоже потеряла от тебя голову!

— Только голову? — Паша печально улыбнулся. — Сколько лет я потерял, когда ходил вокруг да около! А после ты с Макаровым… Я не думал, что ты его бросишь.

— Паша, прошу тебя, никаких разговоров о Макарове. Мне это неприятно, и вообще… — Даша махнула рукой и отвернулась.

— И правильно, — Паша обнял ее и поцеловал в ухо. — Твой Пистолетов — порядочная сволочь, я сам в этом недавно убедился.

— Каким образом? — удивилась Даша.

— А, — отмахнулся Паша, — коммерция! Тебе это неинтересно! Да, — спохватился он, — Макаров с девкой своей в моем сочинском санатории этим летом отдыхали.

— К-красивая? — Дашино сердце словно пронзили булавкой, и оно затрепыхалось, как пойманная юным натуралистом бабочка. Она получила еще одно подтверждение, что Пистолетов не слишком таился, но зачем тогда пожаловал к ней в номер?

— Понятия не имею, — пожал плечами Паша. Он словно не заметил, как она побледнела. — Я на чужой каравай рот не разеваю…

Пашин, рассчитанный на двух пассажиров лифт доставил их к подножию Конторы. Паша первым делом заметил ее «москвичонок» и побагровел.

— Это что за рухлядь? — Он подошел к Лялькиному раритету и пнул его в переднее колесо. — Убрать! Немедленно!

— Не кипятись! — придержала его за рукав Даша. — Это Гришина машина. Он мне позволил съездить на ней в Сафьяновскую и до тебя добраться.

— Ты что, сдурела? — уставился на нее Паша. — Меня не могла попросить? Да я б тебе любую машину дал и еще Митяя в придачу.

— Все обошлось! — улыбнулась Даша. — А «москвичонок» не обижай! Он еще Оляле послужит.

— Хорошо, не буду! — Паша ласково посмотрел на Дашу и приказал отогнать машину на Гришин адрес.

Митя ждал их за рулем темно-зеленого внедорожника «Форд», но в его компании они доехали только до оперного театра. Паша пересел за руль, а Митя бегом направился к стоянке такси.

— Поступим таким образом, — Паша взял инициативу в свои руки. — Заедем к тебе в гостиницу, переоденешься, заберешь вещи, и посидим вначале в ресторане, а как стемнеет, отправимся в одно интересное местечко. Недавно выстроил, пятьдесят километров от Краснокаменска. Там у меня баня, бассейн, бильярд, снегоходы, лыжи, даже подъемник есть небольшой, бугельный.

— Турбаза, что ли? — поинтересовалась Даша.

— Нет, вроде заимки, но скорее небольшая гостиница. До двадцати человек могу принять одновременно вместе с охраной, женами или любовницами, это как масть пойдет!

— И как у тебя масть пойдет? — осторожно справилась Даша.

— Не бойся, на этот раз мы будем с тобой одни! — Паша притянул ее к себе и поцеловал в губы. — Но сначала в ресторан!

— А может, сразу на заимку? У меня нет с собой нарядов для ресторана.

— В чем проблема? — удивился Паша. — Сейчас заедем в магазин, мама родная, и купим все, что положено. Та-ак! — Оглядел он ее с ног до головы. — Белье, колготки, туфли, платье, украшения, шуба…

— Пашка, сдурел? — ахнула она. — Белье-то зачем? И шуба? У меня две шубы в Питере. Я их и так почти не ношу.

— Моя женщина должна выглядеть шикарно! — спокойно остановил поток ее возмущения Павел. — Не рыпайся, мама родная! Такую шубу тебе никто, кроме меня, не подарит.

— Паша, прекрати, иначе я рассержусь на тебя, — сказала она тихо, — я не твоя содержанка.

— Ты — моя любимая женщина, — сказал Павел с расстановкой, — и не смей заводить подобных разговоров. Своих содержанок я не демонстрирую.

— Ты с ума сошел? Какие еще демонстрации? Ты ведь женат? Я не хочу скандалов с твоей Лилькой!

— Даша, — Павел положил ладонь ей на колено. — Как ты думаешь, куда Митька как оглашенный помчался? Лильку порадовать. Он же, стервь такой, два года с ней спит, а я вид делаю, что не догадываюсь, потому как у самого рыло в пуху.

— Так разведись с ней, Паша!

— Девчонок жалко. Они у нас хорошие получились, умненькие. Пока школу не закончат, буду терпеть, ведь сам тоже не ангел. — Он рассмеялся. — Недавно мы с Лилькой чуть не подрались. Не думаю, конечно, что Митяй выдал, тут у него железно рот на замке, видно, капнул кто-то со стороны, что у меня девка завелась. Лилька частного детектива наняла, два месяца он за мной ездил. Только мои орлы его моментально вычислили и мне доложили. Долго я над ним куражился, а потом собственные деньги пожалел, сдал одну, Ирму, ту, что в ночном клубе отплясывала. Лилька сдуру полезла выяснять отношения. А топлесс эта девка боевая, навешала ей фонарей, но моя тоже прилично ее поцарапала…

— Ты-то как отвертелся?

— Ничего страшного, — рассмеялся Паша, — постоял часок на коленях, покаялся, простила, мама родная. Куда она от меня денется? Уже привыкла к роскоши и безделью. Вся-то забота на тренажеры да в салон красоты съездить.

Он вывернул руль и шепотом выругался. Все подъезды к центральному универмагу были забиты машинами.

— Паша, не суетись, — попросила его Даша. — Сейчас под вечер в магазинах не протолкнешься. Поедем сразу на заимку.

— Нет, — Павел оказался безжалостным. — Ты — моя женщина и должна быть самой красивой в этот вечер. — Он склонился к Дашиному лицу и коснулся ее щеки ладонью. — Я сегодня признаюсь тебе в любви и хочу, чтобы это запомнилось нам на всю жизнь.

— Паша… — Даша нервно стиснула ладони, — кажется, мы оба сошли с ума! Назавтра во всех газетах пропишут, что нас вдвоем видели в ресторане!

— Ну и что? — ухмыльнулся Паша. — Пускай даже сфотографируют! Мы с тобой весьма красивая пара! А в вечернем платье ты и вовсе будешь смотреться королевой! Поверь, я такую женщину искал всю свою жизнь, а Лилька пускай остается с Митяем, я не возражаю! И ежели только рыпнется, у меня завсегда найдется пара-тройка фотографий, по которым развод в секунду оформят, причем по моей инициативе.

В этот момент освободилось место на стоянке, и Паша лихо подрулил почти впритык к высокому крыльцу универмага.

— Пошли! — сказал он весело и признался: — Сто лет не бывал в магазинах, но для тебя пройдусь с удовольствием. — И снова поцеловал ее, крепко и нежно.

Глава 13

…Каменистая дорога неожиданно пошла в гору и сменилась вдруг уходящей вдаль анфиладой плохо освещенных комнат. Вытягивалось следом пламя свечей, полы длинной шубы, накинутой поверх вечернего платья, разлетались в разные стороны. Разбавленная слезами косметика текла по щекам, оставляя на них грязные, неопрятные пятна и полосы. Но она бежала, не чуя под собой ног, к выходу из дворца, где ее дожидалась карета.

— Дурка! Дурка! Раззява! — выскочил откуда-то сбоку юродивый в грязных лохмотьях. Он скакал следом за ней на палочке, увенчанной лошадиной головой, кривлялся, дразнился, высунув язык, и непотребно визжал: — Дурка! Раззява! Куда бежишь! Волки! Волки! Псы бесноватые!

И, правда, навстречу ей ринулся вдруг огромный волкодав. Он присел на задние лапы, изготовившись для прыжка. Она закричала, бросилась в одни двери, другие… Все заперты, не поддаются. И вокруг никого, исчез даже юродивый, а слева и справа — лишь темные, уходящие в бесконечность анфилады комнат. Волкодав прижал уши и ощерился, показав мощные клыки, с которых вязкой струйкой стекала слюна.

— Бешеный! — она сжала кулаки и быстро огляделась по сторонам, прикидывая, чем будет обороняться.

Но пес вдруг заскулил и потянулся к ней всем телом, задние лапы, похоже, были перебиты и не слушались его.

— Бедный! — Она коснулась его крупной лобастой головы.

Пес тотчас исчез, а на смену ему опять появился юродивый. Теперь у него вновь было лицо Оляли. Он строил рожи и бежал вприпрыжку почему-то не за каретой, а за огромным черным автомобилем, который увозил ее в темноту, в проливной дождь. Но она ничего не видела перед собой, стремясь к одной-единственной цели.

— Подлец! — шептали ее губы. — Предатель! Впереди, на фоне серого неба замаячило черное пятно и приняло очертания приземистой кособокой избушки. Рука толкнула низкую дверь. Та отворилась, и она чуть было не споткнулась о высокий порог. Волосы зацепились за притолоку, она рванулась, не замечая боли. И мгновенно увидела склонившуюся над очагом старуху. Костлявые пальцы с длинными кривыми ногтями шевелились. Бабка держала их щепотью, из которой что-то сыпалось в огонь.

Очаг был единственным источником света в грязной комнатенке со щелястыми полами и низким потолком. Багровые сполохи выплясывали на стенах, а поверх них метались, переплетаясь в еще более безумном танце, тени. Жар, нестерпимый, иссушающий, пожирающий жар! И жадные лапы пламени, что тянутся к ней из очага… Она отпрянула от огня и кинулась в ноги его хозяйке.

Старуха была крошечной, скрюченной, как корень мандрагоры, но тень ее на стене казалось огромной. Она взмахивала руками, а поздней гостье чудилось, что это громадный черный ворон порывается взлететь, чтобы после броситься вниз с грозным клекотом и порвать ее в клочья когтями и железным клювом.

— Бабушка, помоги! — Она хватала каргу за руки и пыталась поцеловать, хотя с души воротило при виде этих скрюченных мерзких лапок. — Накажи изменщика! Погуби его девку! Золотом заплачу, камнями! — Она потянула с шеи нитку сверкающих, как крошечные звездочки, бриллиантов.

Но бабка отвела руку гостьи, захихикала мерзко и склонилась к ее лицу. Крошечные, отливающие красным глазки-буравчики окинули ее злобным взглядом, отчего ей стало совсем жутко, и она опустила глаза, чтобы не видеть эти безобразные бородавки на темной коже, глубокие, как овраги, морщины…

Колдунья, заметив ее смятение, открыла беззубый рот, затряслась от хохота и, ухватив гостью пальцами за шею, пригнула ее лицо к большой деревянной чаше. Там плавала отрубленная голова Влада.

Она закричала не своим голосом, отшатнулась, подняла руку, чтобы осенить себя крестным знамением, но бабка рванула ее руку вниз и снова подсунула ей под глаза чашу. Там лежала половина разваренного кочана капусты…

— А-а-а! — закричала она исступленно и стала биться головой о пол. — Зачем ты меня оставил ?..

Но тут чьи-то сильные руки обняли ее, прижали к себе, и Даша проснулась.

— Что с тобой? — на нее смотрели глаза Павла. — Ты так кричала! Едва тебя разбудил. Страшный сон приснился?

— Страшный! — Даша мотнула головой, провела ладонью по лицу, словно сняла невидимую паутину. Потом подняла глаза на Павла. — Все мое больное воображение. То какой-то старорежимной дамой себя вижу, то революционеркой, собаки какие-то хромые, боевики, юродивые… — Бр-р! — Она передернула плечами. — То ли неудовлетворенные желания, то ли нереализованные возможности. Одним словом, комплексы.

— Тебе было плохо со мной? — Паша прижался губами к ее плечу. — Тебе не понравилось?

— С чего вдруг? — удивилась она. — Разве было не понятно?

— Но ты тут что-то про неудовлетворенные желания…

— Глупый! — засмеялась Даша. — Это совсем другое! Вчера я была счастлива, поверь, а сегодня я счастлива втройне, потому что у нас впереди два дня и ты от меня никуда не сбежишь!

— И ты не сбежишь! — Паша потянул ее на себя и поцеловал.

Его руки нежно гладили ее спину, скользили по бедрам, а она лежала, прижавшись щекой к его широкой груди, и млела от блаженства.

— Даша-а! — тянул он медленно, и руки его все сильнее и сильнее сжимали ее тело. — Я люблю тебя. Поверь, я никому не говорил такого, но с тобой мне легко и просто, словно знаю тебя всю жизнь. Даша-а! Выходи за меня. С Лилькой я вмиг разбегусь, она мне жена — государственная, а с тобой обвенчаемся… Ты мне от бога, я знаю…

— А как же девочки твои? Ты ведь говорил, что не разведешься, пока они школу не закончат?

— Говорил, — вздыхал Паша. — Но они почти взрослые, поймут. Я ведь не брошу их, и образование дам, и обеспечу. А ты мне сына родишь. Правда?

— Сына? — рассмеялась она. — Ты много хочешь, Паша Лайнер.

Ты еще можешь родить, не прибедняйся. Я очень хочу сына от тебя. — Он положил ей ладонь на грудь и слегка сжал. — У тебя роскошная грудь. Ты будешь кормить нашего сына, а я буду сидеть рядом, любоваться и пускать слюни от восторга.

— Пузыри, Паша! Младенцы пускают пузыри от восторга! А ты и есть младенец, только под два метра ростом и с отросшей щетиной. — Даша обняла его за шею и поцеловала в губы. — Если ты захочешь превратить меня в примерную домохозяйку, учти, это не получится. У меня слишком много обязательств перед мамой, сыновьями, издательством, наконец.

— Зачем ты замыкаешь себя в рамки? — Павел сел и сверху вниз посмотрел на Дашу. — Твои парни уже отрезанный ломоть. Вот-вот окончат университет, женятся и про мамку тотчас забудут. И матушка твоя, разве она станет противиться твоему счастью? А пацану мы няньку найдем, чтобы возилась, пока ты романы свои строчить будешь. Даша-а, — он снова лег и обнял ее, — скажи только, пойдешь за меня?

— Пойду, — сказала она просто, — я за тобой хоть на край света пойду, только сделай так, чтоб никто при этом сильно не пострадал.

— Я от Лильки откуплюсь, а Митяя начальником гаража сделаю. Пусть женятся и не прячутся по кустам…

В этот момент она прихватила его плечо зубами и прошептала:

— Паша, брось болтовню, тебе заняться больше нечем?

— Опять? — притворно испугался он. — Ты решила меня заездить?

— М-м-м, — отозвалась она, потому что целовала его в живот, а затем и вовсе превратилась в амазонку…

После они мылись в душе и иступленно целовались, точно так же, как проделывали это в Пашином кабинете и затем в отдельной кабинке ресторана, а потом в салоне автомобиля. И там уже Паша не церемонился, взял ее жадно, нетерпеливо, забыв убрать автомобиль на обочину. Несколько раз их обдавало светом фар, кто-то весело сигналил им, но они, подогретые вином и любовью, забыли обо всем…

Никогда еще Даша не чувствовала себя такой счастливой и любимой. Ее обожали, ею восхищались, ее боготворили и ею наслаждались. Павел был ненасытным, не дал ей даже раздеться в прихожей, а после вломился к ней в душ и за ночь будил два раза, пока она не взмолилась под утро о пощаде и не заснула наконец у него на плече, чтобы увидеть этот жуткий сон, который не мог просто так присниться. Он был отголоском тех тревог, тех страхов, которые продолжали вить гнезда в ее душе…

Наяву Даша от них умело избавлялась, но ночью они возвращались вновь, терзали ее душу и сердце беспочвенными пока подозрениями и предчувствиями. И самым страшным было предчувствие скорого расставания с Павлом. Очень быстро закончатся эти безумные дни, она уедет в Питер, он останется в Краснокаменске. У них будет много времени, чтобы взвесить на трезвую голову все «за» и «против». Ужасно, если Пашина любовь окажется очередным миражом, за которым она потянулась, как изможденный голодом и жаждой путник…

За завтраком они много смеялись, строили планы на день. Даша хотела перед отъездом побывать в Сафьяновской, встретиться с Мирой, узнать о судьбе дома Арефьева. Однозначно, в нем надо открывать музей, но кто этим займется, где взять денег? Она не говорила Паше о своих тревогах и сомнениях, но он читал это по ее глазам. И стоило Даше отвлечься, задуматься о беспокоящих ее проблемах, он весь как-то подбирался, настораживался и, хотя тоже очень умело скрывал свое беспокойство, тотчас старался отвлечь ее шуткой или поцелуем. Последнее было самым лучшим снадобьем, чтобы изгнать из головы смутные мысли.

До обеда они катались на снегоходе. Паша гонял на запредельной скорости по таежным горкам, буеракам и логам, выписывал крутые вензеля на полянах. Причем проделывал это стоя, отклоняясь на крутых поворотах корпусом то вправо, то влево. Даша держала его за талию. Душа ее пела от беспредельного счастья и восторга. Ее любил красивый, сильный, до чертиков смелый мужчина. Она купалась в его любви, и ей до жути нравилось мчаться вместе с ним сквозь утонувший в сугробах лес. Езда на снегоходе напоминала ей катание на горных лыжах. Здесь тоже надо вовремя успеть вписаться в поворот, уметь полностью владеть своим телом и всеми четырьмя конечностями. Мышцы ее ног и спины гудели от напряжения не меньше, чем тогда, когда она прошла первый раз в сезоне сложнейшую трехкилометровую трассу.

На поворотах снег веером вылетал из-под гусениц «Таймыра». За снегоходом оставался широкий гладкий след, и Паша, повернув к ней разгоряченное лицо, прокричал, что они непременно покатаются после обеда на лыжах.

Затем он дал «порулить» Даше. Но она, не рассчитав, так придавила ручку газа, что «Таймыр» почти взлетел над глубокой ложбиной, а после и вовсе ушел в пике…

Их с Пашей разбросало в разные стороны. «Таймыр» увяз носом в снегу, гусеницы крутились в воздухе. Даша барахталась метрах в трех от снегохода и не могла достать ногами до земли, настолько глубоки оказались сугробы. Паше было легче. Он скорее обрел точку опоры и перекинул Даше свой шарф. Цепляясь за него, она добралась до своего спасителя и теперь утонула уже в его объятиях.

— Дуреха! — смеялся Павел. — Чего лихачишь? Здесь тебе не «Формула-1»!

— Я нечаянно, — винилась она. — Я ведь никогда не ездила на мотоциклах.

Они вернулись в гостиницу к двум часам дня. И только теперь Паша познакомил ее с «хозяевами» — семейной парой, почти безвылазно жившей в этих безлюдных местах и следившей за порядком в доме и на прилегающей к нему территории.

Андрей, бывший офицер-подводник, был несказанно рад, что бог сподобил его поселиться здесь. Охота, рыбалка, и гости не слишком часто бывают. На пару с женой Галиной, бывшей учительницей математики, они не только управлялись с хозяйством, но еще занимались заготовками кедровых орехов, грибов и ягод для детей и родственников, а весной хотели попробовать себя на папоротнике-орляке. Об этом Даше быстро поведала Галина, пока накрывала им стол к обеду. Андрей возился в сауне, там полетел один из тэнов, а Паша заказал на вечер баню…

Обед был просто замечательный, на завтра Андрей пообещал бешбармак и шашлыки на выбор, они выбрали и то, и другое.

После обеда они ушли к себе и очень быстро заснули, утомленные не только ночными забавами, но и обилием свежего воздуха, по-весеннему ярким солнцем и сверкающей до боли в глазах снежной белизной.

Даша проснулась первой. Паша лежал рядом на спине, закинув руку за голову. Она долго вглядывалась в его лицо, прислушивалась к его ровному дыханию и все пыталась понять, почему так долго не могла переступить тот невысокий, отнюдь не непреодолимый для нее барьер? Что ей мешало стать счастливой? Что ее сдерживало, не позволяло подойти к Паше, взять его за руку и просто посмотреть ему в глаза? Или, как тогда в кабинете, первой поцеловать его? Этого было бы достаточно! Но нет! Она рвала жилы, терзала душу и сердце, отдавала себя всю без остатка подонку, которому ее любовь была нужна, как рыбке памперсы. Она вдруг вспомнила то, что приходило ей в голову в пору горьких раздумий, неудач и даже поражений. Стихи Анны Ахматовой…

Кое-как удалось разлучиться

И постылый огонь потушить.

Враг мой вечный, пора научиться

Вам кого-нибудь вправду любить.

Я-то вольная. Все мне забава, —

Ночью Муза слетит утешать,

А наутро притащится слава

Погремушкой над ухом трещать.

Обо мне и молиться не стоит

И, уйдя, оглянуться назад…

Черный ветер меня успокоит,

Веселит золотой листопад.

Как подарок приму я разлуку

И забвение, как благодать.

Но, скажи мне, на крестную муку

Ты другую посмеешь послать?

— Ты другую посмеешь послать? — повторила она едва слышно.

Паша тотчас открыл глаза и взглянул на часы.

— Ого! — весело сказал он. — Уже четыре. — И, прищурившись, посмотрел на нее: — Чего ты тут бормочешь? Привораживаешь?

— А ты как думаешь? — С видом опытного провокатора она потянулась к нему и захватила губами мочку его уха.

— Дашка, не искушай! — завопил Павел и стал отбиваться от нее, но сам распалился гораздо сильнее. Поэтому, когда они вышли из спальни, было уже семнадцать ноль-ноль местного времени, как очень учтиво сообщил им «Маяк».

До захода солнца оставалось совсем немного, и Паша предложил спуститься в тир, где стал учить ее стрелять из пистолета. Теперь она знала, что такое целик и как правильно совмещать с ним мушку. И загонять патрон в патронник научилась, и вставлять магазин. Герои ее романов после этих уроков не станут нажимать на курок вместо спускового крючка и будут знать, что в магазине только восемь патронов и не стоит пулять их в белый свет, как в копеечку…

Не сразу у нее это получилось, отчего Паша в сердцах обозвал ее косорукой, а Даша обиделась. Он долго умолял ее снова взять в руки пистолет, заглядывал в глаза, гладил по голове, а она куражилась, отталкивала его, потом не выдержала, расхохоталась. Паша просиял глазами и улыбкой. После этого обучение пошло вперед семимильными шагами. Даша стреляла с одной и обеих рук стоя, лежа и с колена. Паша проверял мишени и в удивлении качал головой. Потом не выдержал:

— Дашка, ты зачем мне уши кетчупом поливаешь? Ты ведь как киллер стреляешь! Из пятидесяти очков сорок шесть выбила!

— Паша, — улыбнулась она, — я только из воздушки в детстве по банкам стреляла, и все. Отродясь в руках оружие не держала!

— Ладно тебе, — махнул Паша рукой, — что, скажешь, Макаров не учил тебя стрелять?

— Нет, даже не предлагал. — Даша пожала плечами. — Жадничал, видно. Казенные патроны берег. — И не выдержала, поинтересовалась: — Это важно для тебя, Свиридовский?

— Нет, не важно! — Он посмотрел на нее и отвел глаза. — Только не вспоминай о нем, ладно?

— Ладно, — она подошла сзади и обняла его за плечи, — давай вместе не будем вспоминать, согласен?

— Согласен, — Павел полез в карман и достал черную бархатную коробочку. — Смотри, это я давно купил, еще к твоему дню рождения. В сейфе хранил, а вот сейчас хочу попросить: надень это кольцо. Даже если не захочешь остаться со мной, носи его, мне теплее будет и спокойнее. — И, не дожидаясь ее согласия, надел ей на безымянный палец правой руки тонкое золотое кольцо с тремя крошечными бриллиантиками. — Носи, Даша, — сказал он тихо, но спазмы сдавили его горло, и Паша отвернулся.

— Прелесть. — Она провела пальцем по трем искоркам холодного огня, прижалась к ним губами.

Паша смотрел на нее покрасневшими, как после долгого плача, глазами.

— Я люблю тебя, — сказал он и прижал Дашу к груди. — Пока ты рядом, мне ничего не страшно! Скажи, и я для тебя Ледовитый океан ладонями вычерпаю, льды зубами грызть буду, если потребуется.

— Не потребуется, — засмеялась она, — прибереги зубы для конкурентов.

Паша скривился, хотел что-то сказать, но тут в подвал спустился Андрей и доложил, что сауна готова.

До поздней ночи они парились в бане, плавали в бассейне, до одурения хлестали друг друга вениками, несколько раз выскакивали голышом в снег под огромные звезды и черную лайку неба. А после пили холодное пиво и любили друг друга на деревянной лавке, которая оказалась ничуть не хуже, чем сиденья автомобиля, ковер в прихожей или их кровать в спальне. Справедливости ради следует заметить, что Паша просто не позволял Даше заметить разницу, а она тотчас забывала обо всем на свете, стоило его рукам стать чуть настойчивее и смелее… Слишком быстро забывала…

Глава 14

А потом была еще одна счастливая ночь, и наступило не менее счастливое утро. Даша проснулась, как всегда, с восходом солнца. Но вставать не хотелось. Закинув руки, с которых еще не сошел летний загар, за голову, она долго лежала рядом с Пашей, иногда поглядывала на него и улыбалась. В окно бил яркий солнечный луч. Паша морщился во сне и пытался отвернуть от него лицо. Даше он тоже мешал, но ей не хотелось отодвигаться от Паши, чтобы спрятать голову в тень спинки кровати. Все тело сковало дремотно-сладкой истомой.

Не хотелось шевелиться, лень было даже оторвать голову от подушки. И думать тоже не хотелось, ни о плохом, ни о хорошем. Даша просто купалась в своих ощущениях, томилась от сладкого ожидания и все же не решалась будить Пашу. В отличие от нее он не хозяин своего времени и очень редко может позволить себе поваляться в постели дольше положенного.

Солнечный луч скользнул тем временем с кровати на пол и запутался в длинных кистях ковра. Паша беспокойно заерзал головой по подушке, полежал еще несколько минут неподвижно, затем, не раскрывая глаз, привычным движением протянул руку к прикроватной тумбочке, на которой лежала пачка сигарет и зажигалка. Щелкнув ею, прикурил, взглянул на Дашу и рассмеялся.

— Все лежишь да улыбаешься! Ты просто классно улыбаешься, Дашка. Скажи, о чем ты думаешь?

Даша склонила над Павлом сияющее лицо, вынула у него изо рта сигарету и затушила о дно пепельницы.

— Не кури натощак.

— Не буду, — сказал он покорно и обнял ее. — Слава богу, мы с тобой не изменились. Со вчерашнего дня.

Она поцеловала его, и слова, которые Даша таила в себе все эти дни и ночи, неожиданно полились потоком:

— Паша, радость моя, солнце ненаглядное! Почему мы так долго шли друг к другу? Почему я не понимала, что только ты мне нужен? Все искала что-то, опасалась. Думала, взрывной он, самоуверенный, грубый. Спрашивала: а мне это надо, терпеть такого самодура рядом с собой? Что мне, других забот не хватает? Тебя ведь уже не переделаешь! Но и я, какая есть, такой и принимай. Меня тоже как только не называют — и гордячкой, и нелюдимой, и капризной, и хитрой, — всяко, бывало, понужали, от обиды, может, а скорее из зависти. А с тобой я, видишь, вся тут, как на ладошке, дунь — улечу, прикроешь рукой — останусь. Ведь сердце у меня бабье. А оно у нас мягкое, от ласки тает, от холода болит, от плохого житья в клочья рвется.

Паша, молча и не отрывая глаз, слушал ее. Даша напоминала ему сейчас золотой слиток, настолько она была переполнена солнцем и счастьем. В повороте ее аккуратной головки, в изгибе высокой шеи и линии тонких плеч, в поблескивающих глазах, в каждой черточке ее лица, в каждой частичке ее тела жила необъяснимая, неотразимо притягательная сила. У Павла сжалось сердце. Как же он любит эту поразительную, очаровательную и непредсказуемую женщину! Он обожает ее каре-зеленые глаза в тени густых темных ресниц, ее красивые точеные руки с длинными сильными пальцами. Сама Даша — тоже сильная, но и нежная одновременно. У нее не по-женски острый ум и весьма ядовитый язычок. Она сводила его с ума, злила, доводила порой до приступов бешенства, но сколько в ней накопилось страсти, какой она была чувственной и податливой в минуты близости! Павел на миг закрыл глаза и тотчас открыл их, чтобы не потерять, не упустить ни одного мгновения, когда они рядом, когда они так близки друг другу. Он уже не слышал, что говорила ему Даша, и смотрел на нее как зачарованный. Смотрел долго и напряженно, до рези в глазах, до слез…

А потом они снова любили друг друга, но игристый и взрывной, как шампанское, ночной чардаш сменился поутру нежным и трепетным венским вальсом…

После завтрака они собрались ехать в Сафьяновскую. Даша выпросила у Паши пять минут и позвонила Оляле, чтобы рассказать ему о своих последних снах. Двадцать с лишним лет назад Гриша провалился на вступительных экзаменах на исторический факультет Московского университета, больше попыток не возобновлял, окончил Суриковское училище, но в своей среде числился признанным знатоком российской истории.

— Гриша, — говорила она в трубку спутниковой связи, — меня беспокоит, что эти сны имеют явную историческую окраску. Ты знаешь, я в подобные дебри не лезу и звоню тебе по той причине, что очень хочу узнать: произошло ли на самом деле покушение на жизнь Александры Федоровны в тот момент, когда она была еще женой наследника? В покушении участвовали два боевика «Народной воли» и девушка. Боевиков, это я видела во сне, казнили, а девушку помиловали, правда, после того, как ей накинули петлю на шею.

— Такие помилования за секунду до казни были в то время в моде, — отвечал Гриша. — Но что касается покушения на Александру? Нет, об этом я что-то не слышал. По-моему, это твои фантазии, Дашка. Душа, видно, просит! Пора тебе переходить на исторические романы.

— Может, это было как-то засекречено? — не сдавалась Даша. — Какая-то жандармская операция? Ведь я их вожака видела дважды, второй раз в форме жандарма. Вполне вероятно, это было провокацией, чтобы ликвидировать очередную террористическую группу…

— Дарья, — сказал Гриша сурово, — ты на голову больная! Видишь, точно Менделеев, сюжеты своих книг во снах, но это не исторические факты, уверяю тебя. Одно скажу, сюжетец просто замечательный. Напиши роман — не прогадаешь!

— Ну, тогда чушь полнейшая, — вздохнула Даша, — если не считать, что тебя тоже во снах вижу постоянно, прости, но в виде юродивого. А у жандармского ротмистра, того, что сдал боевиков, было лицо Влада, а в последнем сне его голова плавала в чаше, которую мне колдунья показала.

— Нет, точно у тебя крыша поехала! — констатировал Оляля. — Ты психиатру покажись. Неужели не понимаешь, что эти сны всего лишь отголоски прошлых неприятностей? Твоя буйная фантазия рождает почти достоверные образы: эта революционерка, колдунья, боевики, юродивый, наконец. Ты отождествляешь себя именно с той особой, которая стала жертвой измены, вот и вся разгадка! Хорошо, что это происходит во сне, а не наяву!

— Я поняла, я все поняла, стоит мне перестать считать себя жертвой, и все пройдет!

— Конечно, ты это знаешь лучше меня, — засмеялся в своем Краснокаменске Гриша и ехидно справился: — Как там Паша? Жив еще?

— Откуда ты знаешь? — поразилась Даша.

— А кто еще мог предоставить тебе спутниковую связь? — удивился Гриша. — К тому же в «Настоящей газете» уже доложили, что позавчера вас видели вместе в одном из ресторанов, а после вы на пару куда-то исчезли, и никто не знает куда… Я не хотел тебе говорить, но этот парень из МЧС, что спас тебя, звонил, спрашивал твой телефон. Я не дал, Танька тоже ему отказала. Ты же нас не уполномочила беседы с ним вести. Вдруг проходимец какой!

— Ну, Лялька, ты даешь! — только и успела сказать Даша, потому что связь в этот момент прервалась…

* * *

Выехали они в Сафьяновскую сразу после завтрака. Над миром сияло ослепительно яркое солнце, на небе легким лебединым пухом, словно изморозь на огромном окне во вселенную, лежали прозрачные облака. Но над горами, похоже, бушевал ветер. Там грудились, вспучиваясь над горизонтом, клубились над тайгой, заслонив собой яркую синеву неба, лиловые тучи.

Но Даша теперь не боялась ни ветра, ни этих безобразно расплывшихся туч. Сегодня рядом с ней находился Паша, который пел песни, рассказывал анекдоты и балагурил не переставая. «Форд» почти бесшумно мчался по трассе, и они все время говорили, говорили, словно всласть и сполна хотели наговориться перед долгой разлукой.

Даша могла вернуться в Краснокаменск только через три месяца, в начале весны. Было много неотложной работы, в том числе над новой книгой, которую она хотела закончить к концу января. Затем предполагалось пару недель отмотать в Москве в Исторической библиотеке. Вольно или невольно, но Оляля полностью уничтожил ее сомнения по поводу написания исторического романа. «Последняя любовь Чингисхана» — так он будет называться. И в нем она расскажет, как большая, но безответная любовь победила великого полководца и завоевателя…

Даша вздохнула. С этой идеей она носилась два года, однако все как-то не смела к ней подступиться. И вдруг события последних дней, абсолютно далекие и ничем не связанные с той дикой еще эпохой, заставили ее взглянуть на древнюю легенду совсем другими глазами, возможно, в этом ей помог Паша. Рядом с ним она чувствовала себя намного сильнее и увереннее.

— Ты чего вздыхаешь? — спросил Паша. — Выйти хочешь? По нужде?

Она расхохоталась и шлепнула его по лбу. Пашина непосредственность забавляла Дашу безмерно, а еще он так старательно пытаясь ее развеселить и почти совсем не употреблял бранных слов, на которые был великий мастер.

— Вздыхаю, потому что не знаю, как с Миркой разговаривать. Она наверняка уже в доме обосновалась. Бумаги разбирает, — ответила Даша и снова вздохнула.

— Интересно, кому Олегович наследство отписал? — поинтересовался Паша, не поворачивая головы.

— Наследство? — опешила Даша. — Какое наследство?

— Ну, дом, усадьбу, архив, библиотеку… Кому-то же он это отписал?

— Не знаю, — она еще более растерянно пожала плечами. — Я не думала. И Дмитрий Олегович вряд ли думал.

Паша бросил на нее быстрый взгляд.

— Он-то как раз подумал. Я ему в прошлом году прямо в палату нотариуса привозил, помнишь, когда у него второй инфаркт случился.

— Я правда не знала. И ты ничего не сказал, почему?

— Олегович не велел. Видно, не хотел тебя путать.

— Кому он мог оставить наследство? Если государству, тогда точно пропал музей. У родины деньги на него вряд ли найдутся. Может, родственникам? Но у Дмитрия Олеговича, кажется, никого из родственников не осталось. Хорошо, если Мирке. Жить ей все равно негде, и тогда можно надеяться, что она оставит в доме все как есть.

— Надеяться можно, только осторожно, — весело констатировал Паша и резко прибавил скорость.

По свободному от снега асфальту «Форд» летел как стрела. Встречный автомобиль просигналил фарами, предупреждая о засаде гаишников, но номера Пашиных машин здесь знали очень хорошо, и притаившийся в кустах милицейский автомобиль они миновали, не снижая скорости.

— Я теперь знаю, почему тебя прозвали Лайнером, ты скорость любишь! — улыбнулась Даша, наблюдая в зеркальце за его сосредоточенным лицом. Темные широкие брови сдвинуты, рот плотно сжат. Не успела Даша закончить фразу, как Паша вновь расплылся в улыбке. Казалось, в эти дни он стремился перевыполнить план по улыбкам, а может, просто наверстывал упущенное?

— Сущая правда, скорость я люблю и простор люблю, но тебя люблю больше всего. — Он подмигнул Даше. — Хочешь, я твоим именем пароход назову?

— Пароход? — изумилась она. — Откуда он взялся?

— Мои мужики откопали где-то в затоне. Привезли ко мне на озеро Белецкое. Сначала решили его под ресторан приспособить, а потом механики посмотрели, оказывается, если подремонтировать, он еще лет десять по воде побегает. Отремонтировать мы его отремонтировали, а покрасить успели только с одной стороны. Тут экологи пронюхали, налетели, как саранча. Дескать, воду замутили, воздух испоганили, землю мазутом залили! Повесили на меня всех собак, кое-как откупился.

— А с пароходом что?

— Пароход на воду спустили, только наполовину окрашенный. С одной стороны он беленький, как сахарок, а с другой — ржавый да ободранный. Прогнали мы его пару раз туда-обратно по озеру. Смотрим, ничего, работает наш зверюга юрского периода, шлепает колесами, причем как часы. А через неделю мне газетенку одну грязного пошиба приносят, дескать, про наш пароход прописано. Читаю и ничего не понимаю: «Паша Лайнер совсем охренел. Затащил на Белецкое две лайбы. На одной, новенькой, баб своих да собутыльников катает, а для работяг ржавую доходягу-баржу приспособил. Совсем подлец, однако! Эксплуататор и кровопийца!» Потом я врубился, хохотал даже. Они, суки такие, один пароход за два приняли. А может, схохмили. Но ведь нашлись дураки, мама родная, жаловались губернатору на мой произвол.

— Паша, а ты моим именем с какой стороны его назовешь, с той, что окрашена, или с той, что обшарпана? — спросила Даша с ангельской улыбкой на устах.

— А мы, к вашему сведению, милейшая Дарья Витальевна, успели его покрасить со всех сторон от клотика до ватерлинии, — не менее ехидно отбил мяч Паша. —• К весне всю требуху внутри поменяем. Мебель, зеркала, ковры! Это тебе не пароход будет, а форменный цимес! Пароход имени Даши!

Паша поцеловал себе кончики пальцев. И тут же без всякого перехода запел во весь голос, впрочем не слишком заботясь о мелодии:

Пароход белый-беленький,

Дым над черной трубой,

Мы по палубе бегали,

Целовались с тобой…

Асфальт, шурша, уплывал под колеса. Перелески, колки, логи, холмы, черно-белые, как тельняшка, пашни, сосняки у дороги — все мимо, мимо! А ветер свистел и завывал, точно ведьма на шабаше, на разные лады. Он крутил снег у дороги и горстями бросал его на серое полотно. Почти мгновенно возникла и скрылась за их спинами пятиглавая вершина. Но сегодня Дашу не смущал даже Абдраган. Пускай все злобные и коварные духи гор спустятся вниз и примутся буйствовать у его подножия, ей на них наплевать, потому что по-прежнему рядом с ней Паша. С ним ей легко и спокойно. Она взяла своего Лайнера под руку и, прижавшись к его крепкому и теплому плечу, попыталась спасти мелодию. Ведь это была одна из ее самых любимых песен. Однако Паша пел очень громко и самозабвенно, перекрывая все звуки вокруг:

Ах ты, палуба, палуба!

Ты меня раскачай

И печаль мою, палуба,

Расколи о причал…

И Даша наконец сдалась. Ведь он пел для нее.

Глава 15

Дорога поднялась на горбатый увал и нырнула в синюю долину, на дне которой лежала придавленная толстыми от снега крышами бывшая казачья станица Сафьяновская, а ныне — обычный районный центр. Чернели деревья в палисадниках и вокруг села. Из труб поднимались и уходили в небо отвесные столбы дыма, тоже белого и чистого, как снег на крышах. А за этими крышами и густым пихтовым лесом, затянувшим окрестные сопки, вздымались в прозрачное небо крутые и седые от снега утесы Абдрагана. Дорога огибала голец по дуге, и теперь их взгляду предстали южные отроги хребта.

Паша остановил машину возле здания районной администрации и отправился в магазин напротив за водкой. Перед тем как навестить Миру Львовну Каштанскую, осиротевшую секретаршу Арефьева, они решили побывать на кладбище. Даша вышла из «Форда». Она смотрела на лежащее перед ней село, стараясь отыскать за домами крышу одного-единственного дома, к которому так стремилась ее душа. И делала это неотрывно, хотя глаза без солнцезащитных очков слезились от нестерпимого снежного блеска, а по холодным щекам бежали теплые слезы.

День сегодня удался на славу — безоблачный, тихий… Казалось, все звуки утопали в этих огромных, похожих на пирожное безе сугробах, стоял легкий, пахнущий свежим бельем и форелью морозец. Весело похрустывал снег под ногами окружившей «Форд» и по столь уважительной причине забывшей о школе ребятни. Важно, но все же поглядывая на диковинную для этих краев машину, проходили мимо взрослые.

Павел вышел из магазина и побежал к цветочному киоску. А Даша закрыла глаза. Радужные пятна, как в калейдоскопе, крутившиеся перед зрачками, уступили место облегчающей темноте. Она прекрасно знала, что нельзя долго смотреть на сверкающий снег, и все же перестаралась. Тонированные стекла Пашиного автомобиля от подобного блеска спасали, но ей хотелось побыть на свежем воздухе, к тому же она опасалась, что оставшаяся без присмотра ребятня что-нибудь отвертит, открутит, отломит от Пашиного сногсшибательного «рысачка», как с гордостью называл он те машины, за руль которых садился.

Она кожей чувствовала, что Паша возвращается к машине. И еще Даша знала, что сейчас, когда она откроет глаза, произойдет не только привычный для каждого человека переход от мрака к свету, а случится что-то необыкновенное. И это таинственное и непостижимое совершится не вокруг, не вне ее тела, а внутри ее самой. Но что это — ей никогда и никакими словами не объяснить. «Ведь это все он, Паша, Павел… — думала она беспрестанно. — Мне потому хорошо, что ему тоже хорошо со мной». И чувство, что она ждет чего-то радостного и это радостное вот-вот случится, не уменьшалось, а все росло, росло, пока не заполнило ее целиком от кончиков пальцев на ногах до макушки.

Однако к этому чувству примешивалось, самым краешком пристраивалось невнятное пока, но тревожное беспокойство. Откуда оно появилось и чем вызвано — было непонятно. И чем напряженнее Даша к себе прислушивалась, тем яснее ощущала это беспокойство, которое нарастало, нарастало… Сердце ее словно сжали чьи-то холодные и сильные пальцы. Даша потерла ладонью под грудью, однако неприятная боль не проходила. Кругом по-прежнему была темнота, полный мрак, хотя сознание работало ясно. И теперь Даша понимала, что тревога может быть вызвана тем, что она стоит, прислонившись к машине, но с закрытыми глазами и долго не видит Пашу. Вот сейчас она откроет их — и чернота мгновенно исчезнет, а в глаза ударит ослепительно яркий солнечный свет и блеск удивительно свежего, похожего на заячий мех снега. И, конечно же, она снова увидит рядом с собой Павла.

Чернота исчезла, и Пашу она тоже увидела, а ее тело стало вдруг легким, почти невесомым. Тотчас, почти мгновенно исчезло беспокойство.

Павел подошел к машине веселый, улыбающийся во весь рот. Пошутил с ребятишками, которые уже через минуту смотрели на него с восторгом и обожанием, о чем-то переговорил с совсем уж ветхим дедом. Местный ветеран расплылся в улыбке, блеснув вставной челюстью. Так велико было обаяние этого человека, что он в мгновение ока мог приворожить, восхитить, околдовать кого угодно: от президента до люмпена. И только она слишком долго чего-то боялась, сомневалась, топорщилась колючками, сопротивлялась, пыталась бороться с его чарами и в конце концов проиграла. Но это был самый сладостный проигрыш в ее жизни. Теперь ей казалось, что до Паши она жила, как во сне. Бывает и сон, как явь, а бывает и явь, как сон… Никто, никто на свете не скажет, когда к ней снова пришла Любовь. И пусть не говорит…

Ребятишек возле машины собралось человек двадцать, от совсем уж маленьких, лет пяти, не больше, до подростков лет четырнадцати. Они почтительно расступились перед Павлом, и он подал Даше букет.

— Смотри, точно такие же, как те, что ты положила на могилу Олеговича.

— Откуда ты знаешь? — произнесла она потрясенно, не сводя взгляда с розовато-желтых роз. Они и впрямь были очень похожи. И, конечно же, само по себе это не было удивительным. Но как Паша сумел рассмотреть ее в той жуткой толпе, в которой она двигалась вплоть до самого кладбища?

Он ответил просто, не вдаваясь в подробности:

— Оттуда, — и открыл перед ней переднюю дверцу.

— Дяденька, прокати! Прокати, дяденька! — на разные голоса заканючила детвора.

Паша уставился на них, потом на Дашу, она только пожала плечами и уткнулась носом в розы. Странно, но они почти не пахли.

— Постой-ка, братцы! — Паша озадаченно поскреб в затылке. — Как же вас прокатить, чтобы обиды не было?

— Вы сначала малышню посадите, их сразу человек десять влезет, — посоветовал один из подростков, — до школы их довезете, а мы следом — бегом. А после школы до кладбища прокатите остальных.

— С чего ты взял, что мы на кладбище едем? — удивился Паша.

— Так водки ж припасли да букет. Потом, к нам важные такие только на кладбище ездиют, на могилу к Дмитрию Олеговичу.

— Это ты правильно заметил, что к Дмитрию Олеговичу, — вздохнул Паша и посмотрел на Дашу: — Не зарастет народная тропа… Надолго ли?

Ребятня, та, что поменьше, разместилась на заднем сиденье и на двух боковых. Оказавшись внутри шикарного салона, дети примолкли, сраженные его великолепием и обилием не совсем понятных деталей. Они шмыгали за Дашиной спиной простуженными носами и о чем-то быстрым шепотком переговаривались. Паша вел «Форд» медленно, чтобы продлить детворе удовольствие, к тому же человек пять или шесть ребят постарше припустили за ними следом, причем среди них обнаружились две девчонки.

Они проехали с километр по главной деревенской улице, до школы оставалось метров сто, когда, видимо, прозвенел звонок на перемену, и на улицу вывалила детская масса, человек двести, если не больше.

— О, матка боска! — Паша вспомнил свои польские корни. — Сомнут, чертенята! — И направил джип в боковую улицу, затем оглянулся на пассажиров и приказал: — Все, братва, станция Березай, побыстрее вылезай.

На смену малышам пришла более солидная публика. Подростки тоже большей частью помалкивали, но Даша видела в зеркальце, каким неописуемым восторгом поблескивали их глаза. Вскоре они выехали за село, и Паша притормозил машину.

— Все, дальше не повезу, и так далеко придется бежать. А мы в село другой дорогой вернемся, поедем напрямик к дому Дмитрия Олеговича.

Бормоча «спасибо», подростки покинули машину, и пока та не нырнула в ложбину, Даша видела их фигурки в зеркальце заднего обзора. Они шли, размахивая руками, а то вдруг припустились бежать по длинной деревенской улице, которая протянулась с одного края Сафьяновки до другого километров на пять, если не больше.

Автомобиль они оставили за воротами кладбища. Оно было старинным, как и казачьи семьи, заселявшие бывшую станицу. Ни страшные испытания: войны, репрессии, стройки пятилетки, — ни всеобщий раздрай и нелепица реформ не смогли поколебать жизненный уклад сафьяновцев, чьи прадеды без малого триста лет назад всего за две недели августа поставили в этих местах первый русский острог. Именно здесь, в Сафьяновской, крошечном оплоте российского самодержавия, двадцать местных князьков чуть позже подписали договор о присоединении своих земель к Российской империи.

Высокие сосны, словно латами, прикрывали своими широкими лапами старинные и уже современные надгробия. За те три дня, что миновали с похорон, буранов в Сафьяновской не случилось, но, видно, прошел обильный снегопад. Землю возле могилы Дмитрия Олеговича, плотно утоптанную во время похорон сотнями ног, снова завалило мягкими сугробами.

Пушистые шапки снега лежали на могильных памятниках, тяжелыми хлопьями висели на ветках высаженных безутешными родственниками сосен, берез и пихт. День был по-прежнему ясным и безоблачным, и снег игольчато поблескивал на открытых пространствах, деревья же казались обсыпанными звездной пылью, крохотными бриллиантами вспыхивали льдинки. В ветвях по-весеннему весело пересвистывались синицы, сновали поползни, а на кустах сирени устроилась стайка снегирей.

На кладбище было безлюдно, тихо и чисто. К могиле Арефьева кто-то протоптал свежую тропинку. Живые цветы уже убрали, остались только искусственные венки. Черные ленты на них были аккуратно расправлены, чтобы легко читалось, от кого они. У портрета Дмитрия Олеговича стояло не заметенное снегом блюдце с наполовину оплывшей свечой. Паша снял кепку, перекрестился на деревянный крест и после этого щелкнул зажигалкой.

Слабенький огонек метался под порывами внезапно налетевшего, не сильного пока ветерка. Даша положила цветы рядом с портретом и некоторое время, не замечая, что плачет, вглядывалась в дорогое лицо. Смерть, вероятно, изменяет не только лицо, но и портреты покойного. Все было на этой фотографии чужим для нее — и взгляд, и поворот головы, и сжатые в полоску губы. Арефьев смотрел на нее сурово и вместе с тем испытующе, словно спрашивал, зачем пожаловала, голуба, какие мысли привели тебя к моей последней обители?

Даша совсем озябла и с облегчением выпила стопку на помин души своего Ржавого Рыцаря, хотя теперь он ей уже не принадлежал. Он был вне чьих-то интересов, вне забот и волнений. Все это он оставил в наследство, кому только? И готовы ли наследники принять столь нелегкий груз?

Алкогольное тепло разбежалось по телу. Паша налил еще по одной, потом по третьей. И все Даша выпила, закусывая одной-единственной конфеткой, которая отыскалась в кармане Пашиной дубленки. Тоска отступила, и Даша уже более заинтересованно огляделась вокруг и представила, как ходит сюда Мира Львовна. В старенькой, вытертой на боках и обшлагах каракулевой шубке она стоит над могилой неподвижно, спрятав руки в муфточку. Сурово поджав губы, она смотрит на холмик, на венки, на покрытый изморозью портрет Дмитрия Олеговича…

— Поехали, Даша, — Паша взял ее под руку, — закоченела, смотрю, в своей курточке. Почему шубу не надела?

— Паша, — покачала она укоризненно головой, — как бы я выглядела в Сафьяновской в твоей шубе? В Краснокаменске и то на меня пялились. Здесь надо одеваться попроще!

— Но ты в ней смотрелась обалденно, — вздохнул Паша, — я и сам загляделся! Непременно еще раз сходим в ресторан, пусть у этих м… уши кренделем завернутся.

— Тебе нужны пересуды? — справилась Даша. — Непременно примутся орать, что я тебе за шубу продалась. — Она виновато заглянула ему в глаза. — Зря ты все это затеял! Я не привыкла быть шикарной женщиной. Я рабочая лошадь, которая пашет по двенадцать часов в сутки.

— Ну, если ты лошадь, — засмеялся Паша и поцеловал ее в лоб, — то, честно сказать, весьма породистая и красивая. Не зря призы берешь, Дарья Витальевна. — И, склонившись к ее уху, коварно прошептал: — А выезжать тебя и вовсе сплошное удовольствие.

— Пашка, — она толкнула его в грудь, — опять ты…

— Что опять? — Он улыбнулся, как опытный змей-искуситель, и привлек ее к себе. — Что опять?

— Паша, — взмолилась она. — Не начинай… На кладбище… Дмитрий Олегович…

А что Дмитрий Олегович? — изумился Паша. — Смотрит он на нас и радуется. Он мудрым был человеком и понимал, что когда-нибудь у нас все равно сладится. И когда я ему пожаловался, что ты меня обозвала и из квартиры выставила, засмеялся и сказал, что это от любви, а не от ненависти. Признайся, ты ведь давно в меня влюблена?

— Я? — поразилась Даша. — Давно? Нет, Паша, тогда все по-другому было. Я скучала, ждала твоих звонков, волновалась, если что-то у тебя не выходило… Но вряд ли это была любовь…

Она на мгновение замерла. Ветер шумел в верхушках деревьев, и ей вдруг почудился далекий-далекий голос. Неясный, тихий совсем, она не разобрала ни единого слова. Но это был голос ее Ржавого Рыцаря.

— Паша, — она испуганно посмотрела на Лайнера, — он здесь, я слышу его голос.

— Чей? — Паша весь подобрался. — Олеговича, что ли? — Он прижал ее к себе и быстро поцеловал. — Все! Хватит! Поехали!

В машине Павел был не по обычаю последних дней сосредоточен. Когда «Форд» выбрался из снежных заносов на сельскую улицу, он бросил быстрый взгляд на Дашу и проворчал:

— Что ты душу рвешь? Гляди, побелела вся! То, что было, не вернешь. Надо привыкать жить без Арефьева. Ты ни в чем не виновата, не терзай себя! Я ведь рядом, и Олегович был бы рад, узнай, что у нас любовь состоялась.

Даша молча прижалась к его плечу, и так, не проронив более ни слова, они доехали до дома Арефьева.

Врезанная в ворота калитка была открыта настежь, и мрачный, неопределенного возраста мужик расчищал двор от снега огромной деревянной лопатой. Даша никогда его раньше не видела, но Паша, оказывается, был с ним знаком.

— Здорово, Петр! — Они обменялись рукопожатиями. — Машину можно загнать во двор? Мы пару часов погостим у Миры Львовны. Что, дома она?

— А куда ей деваться? — пожал мужик плечами. — Пенсию ждет. Должны сегодня принести.

Он бросился открывать ворота, и Паша завел свой «Форд» во двор. Даша заметила в окне Каштанскую, но встречать их Мирка не вышла. Наверняка подумала, не велики баре, сами в дом дорогу найдут.

По какой-то одной ей известной причине она недолюбливала не только Дашу, но и Павла. Даша не подозревала ее в зависти, нет, жизнь Миры Львовны была подчинена более высоким материям, и все же было что-то, вызывавшее у нее чуть ли ни зубовный скрежет, когда Даша встречалась с Дмитрием Олеговичем. Ведь все происходило на ее глазах, потому что более тридцати лет Мира была тенью Арефьева, его бессменным и верным секретарем. Возможно, она его тайно и безответно любила, потому что была еще молодой, цветущей женщиной, когда впервые переступила порог его кабинета, а Арефьеву тогда не исполнилось и пятидесяти. Но что-то у них не сладилось, почему-то не получилось. Арефьев после гибели жены в автомобильной катастрофе так никогда не женился, а Мира и вовсе ни разу не была замужем.

Они переступили порог прихожей. Мира Львовна встретила их вежливым кивком головы и вопросом:

— Чего пожаловали? Не терпится домом завладеть?

— Домом? — растерялась Даша и беспомощно посмотрела на Павла. — Зачем нам дом?

Каштанская окинула их недружелюбным взглядом.

— Проходите в кабинет.

И первой стала подниматься по лестнице, молча и ни разу не повернув головы. Мира Львовна знала: эти двое все равно никуда не денутся.

Глава 16

Не проронив ни слова, они прошли в кабинет Арефьева. Даша потерянно оглядывалась по сторонам, узнавая и не узнавая старый дом. После перестройки она ни разу здесь не бывала. Кабинет Дмитрия Олеговича располагался теперь на втором этаже. Это была небольшая комната с камином и с двумя большими окнами, выходящими на юг и восток. Сейчас окна были закрыты тяжелыми шторами. Паша, не обращая внимания на Миру, подошел и по-хозяйски раздвинул их. В окна хлынул поток ослепительно ярких солнечных лучей. Они высветили все, даже самые скрытые уголки кабинета. И книги в старинных массивных шкафах, и фарфоровую пастушку на каминной полке, и малахитовый письменный прибор, который Ржавому Рыцарю подарили на семидесятилетие. И висевший на стене портрет хозяина дома с черной ленточкой по уголку тоже словно ожил и, кажется, даже подмигнул Даше. Ничего, мол, не тушуйся! Что мы, не знаем Миру Львовну?

Паша опять же по-хозяйски опустился в глубокое кресло и потянул Дашу к себе на колени. Конечно, ему нравилось выводить Мирку из себя, но не до такой же степени? Даша весьма ловко освободилась из его рук и села в соседнее кресло. Мира Львовна продолжала стоять. Никто и никогда не давал ей ее шестьдесят с хвостиком лет, но за тот год, что они не виделись с Дашей, Каштанская сильно сдала. Обвисла кожа на щеках и на шее, а глаза смотрели тускло и уже не метали искры, как это бывало прежде, если Даша и Павел нарушали заведенный ею порядок, ломали протокол встречи с Арефьевым, превращая ее в бесшабашно-разгульное действо. Сама она ничего, кроме минеральной воды, не пила, и потому их дружеские посиделки немедленно переводила в разряд оргий и беспрестанно корила их за разнузданность нравов и падение морали.

Только Пистолетов умел находить с ней общий язык. Пистолетов, который никогда не витал в эмпиреях, мог по часу о чем-то с ней задушевно беседовать.

— Итак, дорогая Мира Львовна, — Паша вальяжно раскинулся в кресле и положил ногу на ногу, — извольте присесть и изложить причины вашего недовольства нашим поведением.

Каштанская поджала губы, прошла и села за стол Дмитрия Олеговича. На нем грудами лежали пыльные папки с бумагами. Она и впрямь разбирала архив Арефьева.

— Дело в том, Дарья, — сказала она высокомерно, но в глаза ей не смотрела и к тому же принялась выбивать пальцами дробь на столе, — я обнаружила копию завещания Дмитрия Олеговича, а его адвокат подтвердил, что у него имеется подлинник… — Она нервно сглотнула и перевела дыхание. — Да… подлинник. Согласно завещанию этот дом и все, что в нем находится, все переходит в твои руки… — Она опять сглотнула и наконец подняла на Дашу глаза. На мгновение той показалось, что они отсвечивают красным. Мирка смотрела на нее с откровенной ненавистью и тоской одновременно. — Мне же он оставил свои сбережения. Пятнадцать тысяч. — Голос ее дрогнул, и она быстро передала Даше пакет с бумагами. — Смотрите, мне чужого не надо. — Голос ее совсем сел. — Там фотография и… письмо. Он велел передать тебе в день похорон, но ты даже не появилась.

— Я не сумела пробиться к дому, — сказала Даша тихо. Она держала в руках пакет и не знала, что с ним делать.

— Дай-ка. — Паша взял бумаги и принялся их рассматривать.

— И на поминках ты не была, многие это заметили, — произнесла Мира Львовна осуждающе.

— Мы помянули его с Олялей и Татьяной, и неважно, где это случилось. — Даша в упор посмотрела на Каштанскую. — Чем я вам не угодила, Мира Львовна?

Та отвела взгляд и вновь забарабанила пальцами по столешнице.

— Я знала про эту идею и всячески уговаривала Дмитрия Олеговича отписать дом государству, но он меня не послушал.

И правильно сделал, — Паша вернул бумаги Даше. — Через полгода вступишь в права наследования. — Он посмотрел на Каштанскую. — Мира Львовна, дорогая, не отчаивайтесь! Арефьев поступил так, как ему подсказало сердце. Он лучше нас с вами понимал, что, достанься дом государству, через пару месяцев все здесь пошло бы прахом. Окна забили бы досками, а вас выселили бы к чертовой матери. Денег нет у отечества на подобные мелочи, нет и в обозримом будущем не намечается! А Дарья не позволит его разграбить и пустить по ветру. Вы ведь сами это знаете, и я знаю. К тому же у меня есть деньги, которые не дадут музею захиреть. Так что живите себе спокойно и делайте все, что вам душа подсказывает. Я помогу оформить официальные документы, лицензию на музейную и научную деятельность пробью. Смету составим, все честь по чести.

— Но, Павел Аркадьевич, — Каштанская испуганно посмотрела на него, — я не хотела бы, чтобы музей стал коммерческим заведением, понимаете ли…

— О чем речь? — расплылся в улыбке Паша. — Все как в старые добрые времена, но покрутиться все равно придется, чтобы завлечь сюда туристов. Я решил неподалеку турбазу построить и гостиницу. Места тут замечательные. Можно конные маршруты открыть, на байдарках и плотах сплавляться. И первый русский острог здесь же был построен. Как вы смотрите, Дарья Витальевна, если мы в одной из комнат откроем экспозицию, посвященную истории Сафьяновской станицы? А летом будем проводить чтения памяти Олеговича? Как на родине Шукшина, на Алтае?

— Как я смотрю на это? — опешила Даша. — Очень положительно! Думаю, это просто замечательно. — И осторожно поинтересовалась: — Ты все продумал заранее, или мысли о турбазе и чтениях тебя спонтанно посетили?

— Какое это имеет значение? — удивился Паша. — Ты меня хотя и обзываешь мастером художественного свиста, но, прости, я всегда выполняю свои обещания, если это касается каких-то важных дел.

— Может, чаю выпьете? — неожиданно робко предложила Мира Львовна. — Только вот пенсию еще не принесли, поэтому, сами понимаете, чем бог послал…

— А какая у вас пенсия, Мира Львовна? — справился Паша.

— Полторы тысячи.

— Что? — побагровел Паша. — Смеетесь?

Вполне обычная пенсия по нашим временам, — ответила за Каштанскую Даша. — Мама у меня столько же получает, хотя в школе более сорока лет отпахала.

— Но как вы собираетесь содержать эту домину? — поразился Паша.

— Я уже отказалась от услуг помощницы по дому, а Петр согласился поработать до весны бесплатно, пока огороды не начнутся. Снега в этом году очень много, я сама с ним не управлюсь, — Мира Львовна виновато улыбнулась. — Проживу как-нибудь. Картошка есть, соленья, варенья с осени заготовили. Соседи мясом снабдили, молоко каждый день носят и ни копейки не берут. С голоду не дадут умереть.

— Нет, это черт-те что такое! — выругался Павел и посмотрел на Дашу. — Я завтра же открою счет на твое имя и лично на Миру Львовну как на хранительницу, директора, или как там эта должность называется. Немедленно открою! Как можно жить на такие деньги, не понимаю.

— Так все живут, — неожиданно улыбнулась Каштанская. — Всех, Павел Аркадьевич, не обогреете.

— Я знаю, — сказал он и вынул из кармана спортивной куртки бумажник. Достал несколько зеленовато-серых купюр. — Здесь тысяча долларов. Это вам на первые расходы, Мира Львовна.

— Нет, нет, я не возьму, — замахала руками Каштанская. — Я никогда с ними дело не имела. Их же менять на рубли надо?

— Поменяете как-нибудь! — сказал Паша, положил банкноты на стол и пододвинул их к Мире. — Прошу вас, возьмите. Позже я привезу еще. Пока Даша вступит в наследство, пока оформим документы, много воды утечет. А мы хотим, чтобы работы по созданию музея Олеговича уже начались. — Он обнял Дашу за плечи и улыбнулся: — Надеюсь, мы к его открытию станем мужем и женой.

— Мужем? И женой? — Глаза у Миры чуть было не вылезли из орбит. — Я не ослышалась? Вы решили пожениться?

Паша расплылся в счастливой улыбке:

— Еще как пожениться. И медовый месяц обязательно проведем в доме Олеговича. Это он мне завещал.

— Поздравляю, — Мира Львовна второй раз с момента их встречи улыбнулась. — Я давно поняла, что к этому дело идет. Из вас получится хорошая пара. Жаль, что Дмитрий Олегович не дожил, я думаю, он бы порадовался за вас. Только я не понимаю, вы ведь женаты, Павел Аркадьевич?

— Это мои проблемы, и они разрешимы, Мира Львовна. Сейчас не советские времена, когда разводили через местком и партком.

— Прошу прощения, — смутилась Каштанская и посмотрела на доллары. — Я это могу взять?

— Конечно, — сказала Даша, — берите! Они теперь ваши.

— Вы не беспокойтесь, я составлю детальный авансовый отчет, — произнесла строго Мира Львовна и сгребла деньги со стола. — Поверьте, все до копеечки…

— Да полно вам, — махнул рукой Паша, — не обижайте! Я дал их вам на расходы. Купите себе все, что нужно, из одежды, в еде тоже не отказывайте. Мы с Дарьей Витальевной приедем сюда месяца этак через три и будем крайне огорчены, если вы будете морить себя голодом. Нам вы нужны молодой, красивой, здоровой!

— Скажете тоже, Паша, — зарделась Каштанская, опять же впервые, наверно, забыв о том, что у Павла имеется отчество. — Пойдемте уж чай пить, что ли?

Они спустились в столовую. И тут запищал сотовый телефон. Паша изменился в лице. Даша поняла почему. Ведь он велел Мите беспокоить его только в крайнем случае. Виновато взглянув на Дашу и хозяйку, он вышел в соседнюю комнату. Не возвращался он минут пятнадцать, и Даша то и дело бросала обеспокоенные взгляды на дверь.

— Вы и вправду решили пожениться? — спросила тихо Мира, расстилая скатерть и расставляя на ней чайные чашки.

Правда, но пока не знаю, что из этого получится, — вздохнула Даша. — Сами знаете, Паша быстро загорается и быстро остывает. Сейчас он этого хочет, а через месяц все может измениться.

— Не думаю, — Мира окинула ее внимательным взглядом. — Он давно тебя любит. Это все знают. Но как же тогда Владислав Андреевич?

— Мы с ним расстались. — Даша отвернулась и подошла к окну. С обратной стороны два голубя важно расхаживали по снегу, то и дело поджимая озябшие лапки. — У него одни интересы, у меня — другие, диаметрально противоположные.

— Ты прочитала письмо, которое тебе Дмитрий Олегович оставил? — спросила Мира.

— Где оно? — встревожилась Даша.

— Да в пакете, что я тебе отдала.

Даша достала узкий конверт, распечатала его и обнаружила в нем черно-белую фотографию и небольшой листок бумаги, на котором значилась всего одна фраза: «Прости, что так нелепо любил!» Даша на снимке была совсем еще молоденькой, тоненькой и хорошенькой. Она стояла рядом с Арефьевым на фоне реки и лесистого правого берега. Оба весело щурились от солнца. Арефьев облокотился на парапет набережной, а Даша придерживала правой рукой белую шляпку и смеялась.

— Господи, — прошептала Даша, — я совсем не помню, когда мы фотографировались?

— На обратной стороне все написано, в восемьдесят пятом, — скривилась Мира и вдруг села на стул и закрыла глаза ладонью. — Почему так случилось? Он ведь всегда был для тебя стариком. А я его любила, господи, как я его любила! Но он только — Мира Львовна да Мира Львовна, никогда просто Мирой не назвал.

— Не надо, — сказала Даша и обняла ее, — я думаю, он знал. И не будь вас рядом с ним, неизвестно, был бы он тем Арефьевым, каким стал на самом деле. Он знал, Мира, он чувствовал это, но боялся создавать вторую семью, потому что был несчастлив со своей женой. А я?

Что я? Это совсем не та любовь, о которой вы думаете! Совсем не та…

— Да, да! — Мира вытерла глаза. — Я понимаю, ты ему в дочери годилась, почти во внучки. Он очень переживал за тебя, говорил, что ты лучшей доли заслуживаешь. — И вдруг тоже обняла Дашу. — Прости меня, старую дуру, ревновать вздумала. Сама виновата, надо было свои интеллигентские заскоки забыть и поставить вопрос ребром. Как ты думаешь, получилось бы? — Она с надеждой посмотрела на Дашу.

— Непременно получилось бы! — сказала Даша. — И все же все эти тридцать лет вы были рядом. Я вам завидую даже.

— Я себе уже место откупила на кладбище рядом с ним. С одной стороны — дочь, с другой — я… Это не кощунство, Даша?

— Нисколько, — твердо сказала та. — Ведь его жена похоронена в Курске, где они жили в то время.

— Да, в Курске, — сказала тихо Мира. И в упор посмотрела на Дашу. — Старики говорят: душа умершего девять дней по дому бродит, слушает, что о ней говорят. А после улетает до сорокового дня, чтобы посетить все места, где во время жизни бывала. Значит, Курск тоже посетит?

Даша не успела ответить. За их спинами вырос Павел. Он был серьезно озабочен. Окинув стол взглядом, перевел его на Миру.

— Простите, Мира Львовна, но сегодня чай пить не будем. Меня срочно вызывают в Краснокаменск. — И кинул Даше: — Одевайся, немедленно выезжаем.

— Но как же? — растерялась Мира. — Не поели, не поговорили?

Паша взял ее за руку и поцеловал в щеку.

— Простите, ради бога. Я сам не ожидал. Спросите Дашу, мы собирались только завтра утром в Краснокаменск возвращаться. Но, понимаете, бывают такие обстоятельства, что личными желаниями приходится жертвовать.

* * *

Почти всю дорогу Павел молчал и упорно не отводил взгляда от дороги. Он у него был тяжел и мрачен, и, казалось, Лайнер намеренно не смотрит на Дашу. Возможно, опасается, что она по глазам прочитает, что его угнетает, какие черные мысли терзают. Даша тоже молчала, ожидая, когда Пашу наконец-то прорвет. И все-таки не выдержала первой:

— Я не ошибаюсь, кто-то звал меня замуж? Паша с недоумением уставился на нее.

— Не ошибаешься! Но к чему это?

— А к тому, что ты мне не доверяешь! Я ведь вижу, случилось что-то серьезное, но ты молчишь… Или это что-то с детьми связано, с женой?

— Нет, — резко ответил Паша, — не с семьей! — Он смерил ее угрюмым взглядом. — Виктория позвонила: какие-то проблемы с банком. Вызвали главного бухгалтера, зама моего — Зайцева, но без меня проблемы не решаются. Что-то действительно серьезное!

— Скажи, Паша, это настолько важно, что не могло подождать до завтра? Ведь мы поспеем к самому закрытию твоего банка. Или это такие проблемы, что банкиры готовы работать всю ночь напролет? Только это твои проблемы, а не их. По-моему, ты чего-то недоговариваешь! Конечно, я не собираюсь слишком глубоко вникать в твои дела, и все-таки тебе стоит поделиться со мной. Что тебя тревожит? Ведь твой Зайцев наверняка в курсе всех проблем и имеет право подписи документов. Что случилось, Паша, в чем дело?

— Не знаю, честное слово, не знаю, — Павел пожал плечами, — Виктория была взволнована, чуть не плакала.

— Но что они могут? С тобой сейчас невозможно справиться! Ты сам об этом говорил, у тебя абсолютно непотопляемая компания. Помнишь?

Помню, — вздохнул Паша, — непотопляемая… Только нашлась и на меня Цусима… — Он резко выжал газ, и «Форд» увеличил скорость, да так, что на крутом повороте его занесло, и он пошел юзом.

— Паша, смотри на дорогу! — вскрикнула Даша. — В канаву еще заедешь да меня вытряхнешь! С тебя станется!

Тогда он молча сбавил скорость и свернул на обочину.

С той и с другой стороны вплотную к дорожному полотну подступала тайга. Огромные темно-зеленые пихты и более светлые кедрачи, голые, дрожащие от озноба осинники, редкие березы и придорожные ветлы — все было засыпано снегом, первозданно чистым, потревоженным лишь цепочкой звериных следов — заячьих, лисьих, птичьих. Более крупный зверь таился в дальних глухих буераках, из которых выбирался охотиться под вечер, а то и ночью.

Они вышли из машины. Паша не выключил мотор, и струйка выхлопных газов легким белым облаком вырывалась наружу.

Павел поднял лицо к небу.

— Хорошо-то как, Даша! Славно! В город, поверь, невмоготу возвращаться. Мерзко там, грязно! — Он повернул голову и посмотрел на нее повлажневшими глазами. — Так мне хочется выстроить где-нибудь далеко-далеко в горах домик, чтобы никого и ничего! Только мы с тобой! И небо это, и горы, и тайга! Тайга, Дашка, это здорово! Я это понял, когда впервые здесь очутился. У нас ведь болота да тундры все, и лес чахленькии, ветрами и морозом убитый. А тайга, она сильных любит! И если человек слабый — тому тайга мачеха. Дует на тебя, шумит, ревет, пугает зверьем, воет — пустому человеку в ней не выжить. А я вот влюбился в нее навечно! Буреломы, ключи, жилы золотые, шурфы… В самом сердце она у меня засела, сильнее женщины манит по весне. Я не хочу жизни другой, Дашка. Ты да тайга, что еще нужно? Ведь в человеке золото тоже нелегко найти, сколько я его искал, только напрасно все. Вроде блестит, а приглядишься, пустышка, пирит, а то и просто золотинка конфетная…

Он прижал ее к себе и принялся целовать, повторяя раз за разом:

— Даша, радость моя! Почему так поздно, почему? Почему так поздно я тебя нашел?

— Паша, Паша, бог с тобой! — шептала Даша в ответ, покрывая поцелуями его лицо. Впервые в жизни она видела, чтобы он плакал. Но, похоже, Павел сам того не сознавал и, совсем по-детски шмыгая носом, вытирал его ребром ладони.

Наконец они вернулись в машину. Даша смотрела на Павла, а он некоторое время сидел, уставившись в лобовое стекло, не трогая автомобиль с места.

— Паша, — напомнила она о себе. — Чего ты ждешь? Мы ведь опаздываем.

— Да-да. — Он как-то странно посмотрел на нее и вдруг полез в карман куртки и достал из него небольшой, запаянный в полиэтилен пакетик. В нем — микрокассета и красная дискета. — Возьми, Дашка! Сохрани, если что-то со мной случится.

— Что с тобой может случиться? — прошептала она испуганно. — Что? Говори! — И выкрикнула уже более сердито и требовательно: — Говори! Я должна знать!

Это — Марьяш! Его люди! — произнес он сквозь зубы. — Прессуют меня уже полгода. Сначала вежливо просили подвинуться. Их интересуют некоторые весьма перспективные предприятия и месторождения. Еще раньше намекали взять их в долю, только я намеков не понял. Они принялись скупать акции, но контрольные пакеты у меня в руках, им до них не добраться. Затем пошел шантаж, а теперь дело доехало до прямых угроз. Они намерены меня выжить, Даша! Эти смазливые, «сладкие мальчики», как ты их называешь, эти шакалы хотят заполучить без особых трудов то, что я сколачивал, сбивал в одно целое, горбом своим зарабатывал, из праха и дерьма поднимал. Теперь это работает, крутится, вертится, прибыль дает. Вот и пришел их черед, черед марьяшей. Только я просто так не сдамся! Паша Лайнер и не такое видел! — Он выставил перед собой кукиш: — Накося выкуси! Не дождетесь, чтобы Паша Лайнер из края ушел!

— Павел, может, стоит пойти на компромисс? У Марьяша очень сильные позиции в правительственных кругах, в Думе. Ты ведь знаешь, на чьей внучке он женат?

— Знаю, и что с того? На меня пару лет назад чечены пытались наехать. Дескать, ты сам почти кавказец, делиться надо, то да се… Только я им очень мило ответил: не обессудьте, братцы, я не федеральные войска, что с вами который год чикаются. Я в одно мгновение двести стволов выставлю и мокрого места не оставлю от вашей банды.

— Против Марьяша стволы ты не выставишь! — вздохнула Даша. — Он от тебя мокрого места не оставит и вполне законными методами.

— А вот это мы еще посмотрим! — выкрикнул Паша яростно. — Это мы еще поглядим! — И с ходу включил скорость под сто километров. «Форд» рванул с места, как застоявшийся рысак, а Дашу подбросило на сиденье.

— Паша! — выкрикнула она. — Сдурел?

— Даша, — повернул он к ней голову. — Запомни, об этом пакете ни-ко-му! Ни Оляле, ни Гусевым… На кассете мои ребята записали последний разговор с засланцем Марьяша, с этим засранцем… — Он вывернул руль, обгоняя огромный пассажирский «Мерседес». — На дискете номера банковских счетов за границей. Там все указано. Адреса… Фамилии… Один открыт на тебя, остальные на Лильку и дочерей. Сама увидишь…

Даша открыла было рот, но Паша яростно сверкнул глазами:

— И не перечь! Это на всякий случай! Я не хочу, чтобы вы бедствовали!

— Паша, ты чего городишь? — взбесилась Даша. — Какие, к черту, счета? Ты что такое вытворяешь? С этой кассетой надо в милицию идти, в прокуратуру! В ФСБ, наконец! Что ты мне ее суешь? Марьяша надо опередить, а не ждать, когда он пойдет в наступление!

Он уже пошел в наступление! — опять выкрикнул Паша и выругался. — И ему наср… и на твою ФСБ, и на милицию, и на прокуратуру в том числе! И звонок Виктории — это первый звонок о том, что Хенде Хох ринулся в атаку. Только нет, шалишь! — Паша скрипнул зубами и снова выругался. — Испугали ежа голой ж…! Паша Лайнер руки вверх никогда не поднимал и не поднимет! Будешь, Вадик, у меня по-бабьи писать в унитаз! Еще как будешь! А я лезгинку спляшу на ваших головах! Обязательно спляшу!

Глава 17

Они вернулись в город, когда его накрыли ранние сумерки. Уличные фонари еще не горели, в воздухе стояла сизая дымка морозного смога, в котором плавились рекламные огни, а красноватое, похожее на большой куриный желток солнце плавало в нем, словно в стакане с мутной водой.

Был час пик. Машины двигались по улицам сплошным потоком. Три раза они попадали в пробки на светофорах, и Паша, чертыхнувшись, направил машину в объезд. Тут его снова вызвали по сотовому, и он сердито рыкнул в трубку:

— Я в пяти метрах, буду через пару минут!

Но пары минут не получилось. Они вывернули с боковой улицы, и тут дорогу им преградили гаишники. Оказывается, только что произошла дорожная авария, столкнулись «Газель» и иномарка. Паше снова пришлось объезжать, теперь уже по параллельной улице. Возле самого банка, несмотря на то что до закрытия операционных залов оставалось чуть более часа, тоже скопилась масса машин. Ворча и поругиваясь, Паша кое-как пристроил автомобиль между белой «Тойотой» и голубой «Нивой». До крыльца банка было метров пятьдесят.

— Ты подождешь меня в машине? — спросил Паша.

— А вдруг ты надолго задержишься? — вопросом на вопрос ответила Даша. — До гостиницы пара шагов. Как-нибудь добегу!

Я ночую у тебя! — сказал Паша быстро. — Надо добрать то, чего недобрали! — Он вдруг вытащил из кобуры пистолет и сунул ей в руки. — Держи!

— Паша, — оттолкнула она его руку, — зачем? У меня газовый есть!

— Бери! — приказал он. — Мне будет спокойнее, только никому не показывай. А после вернешь. — Он просительно заглянул ей в глаза: — Дашка, брось, не артачься! — И опять повторил, еще более настойчиво: — Мне будет спокойнее. — Заметив, что она с опаской взирает на оружие, улыбнулся: — Не бойся, он смирный, пока на предохранителе!

Даша взяла пистолет и положила его в карман куртки. Повесила на плечо сумочку и поцеловала Павла в щеку.

— Радость моя! Скорее возвращайся. Я закажу ужин в номер.

— Шубу возьми, — сказал Паша и махнул рукой. — Хотя не надо. Я все чин-чинарем доставлю в номер. У тебя прежний, триста пятнадцатый?

— И это ты знаешь? — поразилась Даша.

— Нам разведка доложила точно… — пропел дурашливо Павел и вышел из машины. Открыл перед ней дверцу и склонил голову в поклоне. — Прошу, сеньора! — Не дал ей сойти, подхватил под мышки и некоторое время держал на весу, целуя в нос, в губы, в щеки. Затем поставил на землю и преувеличенно грозно приказал: — Все! Дуй! А то банкиры на дерьмо изведутся, ожидаючи.

Даша, лавируя между машинами, направилась через дорогу. Движение здесь было небольшое, и все же она чуть не угодила под колеса красного «жигуленка», неожиданно вывернувшего из-за угла. Даша отпрянула в сторону, оглянулась узнать, заметил ли Паша, насколько бесшабашно она себя ведет? Паша заметил! Он все еще стоял возле «Форда» в своем длинном черном пальто и, улыбнувшись, показал ей кулак, затем махнул рукой и, повернувшись спиной к улице, сделал шаг по направлению к высокому крыльцу банка. Сию минуту вспыхнули уличные фонари. И тут Даша выхватила боковым зрением этого человека. Он был одет в черную куртку, лицо затягивала черная маска с прорезями для глаз.

Человек этот, судя по фигуре и скорости, с которой он передвигался, молодой мужчина лет двадцати пяти — тридцати, вынырнул из спешащей по тротуару толпы и бежал точно так же, как Даша за минуту до этого, искусно лавируя между машин. В руках он держал нечто, похожее на трубу, в которой студенты носят рулоны чертежей, только грязно-зеленого цвета.

Прежде чем Даша сообразила, что это за «труба», человек вскинул ее на плечо, из нее вырвался узкий столб огня и ударил в «Форд». Павел не прошел и пяти шагов. Он даже не успел оглянуться. Его подбросило в воздухе и тут же накрыло огненным облаком. И только тогда грохнул взрыв.

Даша присела и закрыла уши руками. Господи! Только бы ей это приснилось! Только бы приснилось! Она не понимала, что кричит, дико и страшно, как кричат вокруг люди, падая и разбегаясь в разные стороны. «Форд» встал на дыбы, и еще один взрыв потряс воздух — взорвался бензобак. Вверх взметнулась кроваво-красная стена огня. Страшно воняло горелой резиной, краской и раскаленным металлом. Разноголосо выла сигнализация на автомобилях, с громким треском лопались и падали стекла, а огонь перекинулся уже на другие автомобили. Метались и кричали не своим голосом люди, на некоторых горела одежда. И тут взорвался бензобак второй машины, и почти мгновенно — третьей. Клубы дыма и огня заволокли улицу. Что-то громко трещало, звенело, ухало, с лязганьем валилось на землю. Толпа, по-звериному дико воя, откачнулась назад.

— Паша! Паша! — кричала Даша и билась в эту стену. А на нее орали, ругались матом, отпихивали, не пускали, не давали прорваться туда, где все полыхало огнем, где остался лежать ее Паша…

Она оглянулась в отчаянии и вдруг заметила человека в черном. Огромными скачками он мчался к тому самому красному «жигуленку», который чуть было не сбил ее на повороте. Машина ехала медленно вдоль тротуара, боковая дверца была открыта.

Убийца! Киллер! В руке у нее вдруг оказался пистолет, и Даша точно так, как учил ее Паша, совместила целик с мушкой и влепила три пули в спину и по ногам киллера в тот момент, когда он уже схватился за дверцу.

Убийца кувырком покатился по асфальту, а машина рванулась с места. Люди перед ней, толкаясь и крича, как перепуганное гусиное стадо, метнулись в разные стороны, а Даша продолжала бежать следом и стреляла, стреляла, пока не кончились патроны. «Жигули», вихляя по мостовой, как пьяные, скрылись за поворотом. Даша оглянулась, словно искала поддержки у охваченной паникой толпы. И тут увидела еще одну машину. Темно-синий джип. Он мчался прямо на нее. Ноги словно приморозило к асфальту. Выставив перед собой пистолет, Даша стояла на мостовой, а автомобиль продолжал мчаться. И лишь в последнее мгновение вильнул вправо. Но ей хватило этого мгновения, чтобы увидеть, кто сидел за рулем. Это Владислав Макаров успел вывернуть руль за вершок от ее лба и, сбивая решетку ограждения, уйти через тротуар и газон в боковой переулок. А она села прямо на асфальт и заплакала, вытирая глаза грязной, в копоти рукой, в которой продолжала сжимать пистолет. «Почему, почему он не кинулся в погоню? Почему? Ведь он же милиционер?..»

— Бросай, бросай оружие! — коршуном налетел на нее какой-то мужчина. Выхватив у нее из рук пистолет, он обтер его полой куртки и метнул под стоявшие рядом машины. Затем, схватив ее за руку, силой потянул куда-то.

Даша отбивалась, рвала руку из стиснувших ее ладонь пальцев, но мужчина был намного сильнее и чуть ли не волоком протащил ее сквозь толпу. И тут она увидела Павла. Он лежал лицом вверх. Взрывом с него сорвало почти всю одежду. Вместо правой ноги виднелся лишь безобразный красно-черный обрубок с торчащей наружу розовато-белой костью.

— Паш-ша-а! — закричала она исступленно, но ее оттащили в сторону чьи-то руки.

А мужчина, который привел ее сюда, кинулся к неподвижному телу. В руках он держал брючный ремень и, расталкивая зевак, истошно кричал:

— Отойди! Отойди! МЧС!

Кто-то уцепился за Дашины плечи и глухо ругался над ее ухом матом, а она, тупо уставившись, наблюдала, как этот человек перетягивает обрубок ноги ремнем. Чтобы остановить кровотечение, поняла она. Затем он склонился над Пашиным телом, загородив его своей широкой спиной. Даша поднялась на цыпочки, порывалась бежать, но ее держали крепко, а у нее уже не было сил сопротивляться.

Ее мутило от отвратительных, пропитавших воздух запахов. От дыма слезились глаза, першило в горле. Продолжали пылать взорвавшиеся автомобили. Неподалеку лежали еще два трупа, судя по остаткам одежды, мужчины и женщины. Под ними, как и под Пашей, скопились большие лужи крови, вокруг них тоже суетились люди…

Выли сирены «Скорой помощи», пожарных машин и милиции. Мигали проблесковые маячки, пожарные разворачивали брезентовые шланги, милиционеры цепью окружали место взрыва. Люди в белых халатах с носилками в руках бежали от желтого реанимационного автомобиля…

И тогда она наконец пришла в себя и ринулась к Паше, расталкивая всех плечом и руками. Ее опять пробовали перехватить, кажется, тот самый мужчина, который вырвал у нее из рук пистолет. Но у нее словно утроились силы. Даша перепрыгнула через натянутый пожарный шланг, смела со своего пути двух милиционеров, оттолкнула что было сил кого-то, кто пытался заступить ей дорогу. И упала на колени перед телом того, кого она всего лишь несколько минут назад целовала в теплые щеки и губы. Господи, только не наяву, пусть все это ей лишь снится! Только не наяву!

Она смотрела и не могла понять, что это? Или кто это, без пальто и без кепки, с обугленным лицом и обгоревшими руками, лежит перед ней на асфальте? И только по золотому крестику на груди и шраму на предплечье поняла, что перед ней все-таки Паша…

От него шел сладковато-приторный запах горелого мяса и свежей крови. Даша сама стояла коленями в луже крови и не замечала этого.

— Паша! Паша! — повторяла она лихорадочно, но Павел не откликался. — Он живой? — закричала она истошно, поднимая лицо к людям, которые толпились над ними: милиционеры, пожарные и тот человек, который перетянул ремнем Пашину ногу… Он склонился над ней.

— Даша! Дарья Витальевна! Пойдем! Пропусти врачей!

Она покорно поднялась на ноги, а мужчина прижал ее к своей груди и тихо сказал:

— Он жив! Пульс прощупывается…

Даша подняла на него глаза и только теперь узнала…

— МЧС? — прошептала она. — Ты здесь?

— Здесь, — сказал он просто. — Так случилось…

Врач наклонился над Павлом и тотчас начал выпрямляться. Он выпрямлялся, а Даша, наоборот, начала оседать, словно у нее подломились ноги. В груди было горячо, не хватало воздуха. «Что это со мной, что?» — бессмысленно звенели в голове откуда-то взявшиеся слова. Она схватилась, как утопающий за соломинку, за Алексея, но ноги не держали ее, и Даша стала падать куда-то, и падала, падала без конца…

— Держись, держись! — выкрикнул Алексей, но Даша смотрела на него бессмысленными глазами, казалось, она тоже отходит в мир иной, туда, вслед за душой Павла.

— Дура! Держись! Его увозят! — выкрикнул яростно Алексей и сильно, так что Дашина голова дернулась, встряхнул ее.

Даша пришла в себя. Носилки с Павлом уже поднесли к реанимационному автомобилю, и она ринулась следом. Откуда только взялись силы. Лишь на мгновение она замедлила шаг, чтобы перекинуть Алексею сумочку и крикнуть:

— Сохрани! Обязательно! Я тебя найду! — И подскочила к автомобилю.

Совсем еще юный мальчишка в белом халате, видимо фельдшер, пытался удержать ее, но она отшвырнула его с пути и вскочила в задние двери автомобиля вслед за носилками.

— Куда? Куда? — заорала на нее женщина, державшая в руках капельницу.

— Жена я! Жена! — закричала в ответ Даша. Мужчина-врач молча оттолкнул ее в дальний угол, и Даша оказалась возле Пашиного изголовья.

Автомобиль, завывая сиреной, рванул с места. Врачи колдовали над Пашей, а она сидела, уткнув голову в колени, и едва слышно подвывала, сжимая виски ладонями. Нет, нет, только не видеть этой ужасной, спекшейся маски, не видеть то, что было совсем недавно Пашиным лицом. Бывает явь, как сон, а бывает и сон, как явь. Как бы ей хотелось, чтобы эта явь обернулась сном. Но уже не в ее силах было что-либо изменить…

Совсем недавно рядом был Паша, были яркий снег и сияющее в небе солнце, а потом — темнота, огонь, кровь и эта страшная маска вместо лица… Весь мир встал дыбом! Все перевернулось! Почему она не удержала, почему не уговорила его остаться на заимке до утра?

Она корила себя, как всякий человек, не сумевший предотвратить несчастье, не понимая, что все, что должно случиться, рано или поздно все равно случится. И все-таки как горько сознавать, что ты мог бы, но не сумел… Горько, очень-очень горько… И обидно!

Даша застонала и обхватила голову руками. И почему жизнь то широкая бывает, то узкая? Для беды и горя — широкая и совсем узкая и короткая для счастья?

* * *

Пашу доставили в краевую больницу и сразу же увезли в операционную, а через два часа — в реанимацию. Все это время Даша провела в холодном закутке перед дверями приемного покоя. О том, что Павлу сделали операцию, сообщил сквозь окошко в дверях фельдшер приемного покоя и тотчас захлопнул его, вероятно, опасаясь эксцессов. Но Даша стала настойчиво биться в дверь и требовать, чтобы ее пропустили к Павлу. Словом, дальнейшее она помнила плохо. Кажется, ее ни в коем случае не пропускали через приемный покой. Даша ругалась, чуть не подралась с охранником и с фельдшером, пока не вышел врач, тот самый, что затолкал ее в реанимационный автомобиль, и так же молча не увел ее с собой.

Двери реанимационного отделения выходили в длинный, освещенный парой тусклых лампочек темный коридор, заставленный какими-то коробками и аппаратурой, прикрытой желтой медицинской клеенкой и старыми, в потеках засохшей извести, газетами. Сильно пахло краской, хлоркой и лекарствами. А еще сильнее — человеческим горем, которое скопилось за белыми дверями реанимационного отделения. Эти двери отгородили ее от Паши, от счастья, от надежды…

Даша присела на банкетку, закуталась плотнее в пуховик и только сейчас поняла, что посеяла где-то шапку. Страшно хотелось курить, но сигареты, деньги, документы — все осталось в сумочке, которую она перебросила Алексею.

Дверь отделения открылась, и Даша вскочила на ноги. Вышла невысокая полная женщина с усталым лицом, в белом халате. В руках она держала мензурку с лекарством и подала ее Даше.

— Выпейте, это валокордин, доктор велел дать, чтобы вы успокоились.

— Спасибо, — Даша залпом выпила лекарство и быстро спросила: — Как Свиридовский?

— Надо готовиться к худшему, — женщина покачала головой. — У него сильное сердце, живет пока, но ранения несовместимы с жизнью. Готовьтесь! — И участливо посоветовала: — Может, вам лучше поехать домой? Я вызову такси! Тут уже звонили из его фирмы. Спрашивали, какие лекарства нужны, надо ли кровь сдать? Сказали, что пришлют охрану. Но завотделением запретил посторонним появляться в реанимации. Так что поезжайте, вам позвонят…

— Нет, нет, — Даша испуганно отшатнулась от нее. — Я здесь… Дома я сойду с ума.

— Смотрите, ваше дело, только тут сквозняки… Окоченеете за ночь.

— Ничего, я привычная, — усмехнулась Даша и уселась на банкетку. — Я вытерплю.

Женщина открыла дверь в отделение. И Даша, спохватившись, вскочила на ноги.

— Постойте, где я могу сдать кровь? У меня вторая группа, резус положительный…

Медсестра остановилась на пороге, печально улыбнулась:

— Успокойтесь, милочка, говорят, полгорода сбежалось для Паши Лайнера свою кровь сдать, — и скрылась за дверью.

Даша осталась одна. Но ненадолго. Минут через десять со стороны приемного покоя послышался звонкий цокот каблуков и тяжелые мужские шаги.

Она почти утонула в своем пуховике, предвидя не слишком приятные объяснения. Но почему-то совсем этого не боялась.

Молодая миловидная женщина с длинными, до лопаток русыми волосами, в пушистой песцовой шубке и в сапогах на высоченных каблуках вывернула на большой скорости из-за угла коридора и остановилась как вкопанная. Но тотчас пришла в себя и сделала вид, что Даши не замечает. Задрав и без того вздернутый носик, она гордо продефилировала мимо и нажала кнопку звонка на дверях отделения.

Следом за ней появился Валерий Абрамович Зайцев, первый заместитель Павла, невысокий полноватый мужчина, шумно отдувавшийся после гонки по коридорам краевой больницы. За его спиной высились два охранника с картонными коробками в руках.

— О, Дарья Витальевна! — воскликнул Зайцев радостно, не в пример Пашиной супруге, даже спиной выражавшей ей презрение. И пожал Даше руку. — Слышал, слышал, как ловко вы уложили эту сволочь! Я справлялся у Полевого, жив, сука такая! Тоже здесь где-то, только в хирургии…

— Не понимаю, — прошептала Даша, — о чем вы?

— Да в городе все говорят о том, как вы подстрелили киллера. Полевой сказал, что его уже предварительно допросили. Молчит пока, сволочь, не выдает, кто Павлика заказал. Но это дело времени, разговорят голубчика как миленького. Теперь им еще и ФСБ занимается. Губернатор звонил, тоже интересовался, как идут дела. Оказывается, президент уже в курсе и велел министру МВД взять дело под свой контроль.

— Что это ты перед ней ковром стелешься, Зайцев, — с обидой в голосе спросила Лилька, — точно не я, а она законная жена? Мне в таких деталях не докладывал.

Зайцев напыжился, хотел что-то ответить, но в этот момент открылась дверь отделения и выглянула все та же пожилая медсестра.

— Что такое? — Однако, заметив коробки, обрадовалась: — Лекарства? Это хорошо! Сейчас Анатолию Михайловичу сообщу.

Охранники шагнули к дверям, но медсестра замахала руками.

— Нет, нет, сюда нельзя, оставьте коробки на пороге. Мы их сами заберем.

Лилька схватила ее за руку.

— А жене, жене можно пройти?

— Жене? — удивилась медсестра. Перевела взгляд за Лилькину спину, скользнула им по Даше и решительно замотала головой: — Нет, никому нельзя, даже господу богу! Сейчас спрошу Анатолия Михайловича, скажу, что делегация пожаловала, может, выйдет, — и снова окинула Дашу взглядом.

Вышел хмурый молодой врач, по сути, сообщил то же самое, что и медсестра рассказала перед этим Даше. Добавил только, что пациент потерял много крови, но переливание затруднено тем, что большинство сосудов спеклось от огня…

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал он бесцветным голосом. — Сейчас рядом с Павлом Аркадьевичем лучшие специалисты края, профессора. Идут переговоры с Японией, но боюсь, что он перелета не выдержит…

Лилька тихо заплакала, и Зайцев подхватил ее под руку.

— Крепитесь, — сказал сквозь зубы доктор, — право, мне очень жаль. Павел Аркадьевич — замечательный человек, настоящий мужик и борется изо всех сил. — Желваки вспухли на его щеках, он скрипнул зубами и скрылся за дверями реанимации, прихватив с собой обе коробки с лекарствами.

— Пусти меня, — Лилька освободила руку, подошла к банкетке, села рядом с Дашей и снизу вверх посмотрела на Зайцева. — Поезжай в контору, веди переговоры, выясняй все, что нужно, и постоянно держи меня в курсе.

— Девочки, это не дело, — начал было Зайцев, — давайте я вас развезу по домам. Смотрите, что здесь творится! — Он развел руками. — Поехали, выпьем за Пашино здоровье, а?

— Давай, Зайцев, вали скорей! — прикрикнула на него Лилька. — Мы уж тут как-нибудь на лавочке, на пару… с подругой. А выпить, если есть, оставь! Чтобы не окочуриться до утра. И звони, слышишь, звони, не жалей Пашиных денег! — Она вдруг всхлипнула и выругалась грязно, непотребно, так, как редко ругаются женщины.

— Все, все понял. — Зайцев достал из кармана дубленки плоскую серебряную фляжку и подал ее Лильке: — Здесь коньяк, девочки, хороший французский коньяк.

— Спасибо, — буркнула Лилька и угрюмо посмотрела на Дашу: — Так ты и есть последняя Пашкина б…?

Зайцев, услышав не слишком приличное слово, мигом сориентировался и удалился почти на цыпочках, по-английски, не прощаясь.

— Выбирай слова, — сказала сухо Даша, — возможно, это не только ко мне относится.

— Что ты сказала? Что ты сказала? — Лилька уцепила ее за пуховик, но Даша ребром ладони отбила ее руки.

Прекрати визжать! Да, я спала с твоим мужем в то время, когда ты тем же самым занималась с его водителем. Так кто из нас б…? Я хотя бы люблю Павла, а ты?

— Так он, выходит, знал? — растерялась Лилька. — И ничего, ни словом, ни намеком? Знал и даже тебе рассказал? Значит, у вас далеко зашло?

— Далеко, — вздохнула Даша, — но на этом и кончилось, — она кивнула на двери отделения. — Там от меня уходит моя любовь, Лиля!

— Прости, — неожиданно сказала Лилька и погладила ее по руке. — Что мы за дуры-бабы, вздумали мужика делить, когда за него молиться надо. — Она отвинтила пробку и подала Даше фляжку: — Будешь?

— Буду, — Даша сделала глоток, другой и даже не почувствовала вкуса коньяка, зато в голове прояснилось и исчез неприятный озноб, сотрясавший все ее тело с того момента, как она увидела израненное и обожженное тело Павла.

Она передала фляжку Лильке, и та тоже сделала несколько быстрых глотков. Бледные щеки ее зарозовели, а глаза заблестели то ли от коньяка, то ли от слез.

— Куришь? — спросила она и достала из кармана шубы начатую пачку «Мальборо».

— Курю, — сказала Даша и взяла сигаретку из Лилькиной пачки. Спохватившись, оглянулась по сторонам: — Наверно, здесь не курят?

— Ага, не курят, — хрипло засмеялась Лилька и кивнула на жестяную банку на подоконнике, полную окурков. — Кури давай! Все ночь быстрее пройдет.

Некоторое время они молча курили, но ни одной мысли не задерживалось в Дашиной голове. И даже Лилькино присутствие рядом с собой она воспринимала как бы со стороны: вот сидят себе две расхристанные бабенки, курят и в разные стороны смотрят…

Лилька не выдержала первой:

— Ты прости, что я тебя б… обозвала! Вырвалось как-то! Я ведь давно о тебе знаю. Пашка, как напьется, все Даша то, Даша се! Словно и нет меня! — Она снова хрипло засмеялась и щелчком отправила окурок в банку. — Давно с ним спишь, подруга?

— Недавно, мы с ним два дня только вместе были…

— Два дня? — покачала головой Лилька, и длинные волосы упали ей на лицо. — А я — пятнадцать годков как с куста. Пятнадцать годков в золотой клетке. И теперь вот не знаю, горевать мне или радоваться? Вырвалась птичка, только куда лететь, не знаю. Я ведь привыкла ни за что не отвечать, все Паша решает, все только от него зависит, как мне одеваться, с кем дружбу водить, как дочерей воспитывать, каким языкам учиться, в какой спортивный клуб записаться… Все, все он решал! А я что? Совсем уж, что ли, богом убитая? Ну нет у меня образования, и что с того? Он сам не позволил мне учиться и работать не разрешал. Тебе хорошо, ты у нас знаменитость, Пашка гордился тобой, хвастался даже. Мной он тоже хвастался поначалу, в первый год после женитьбы. Он меня на двенадцать лет старше, льстило ему, что жена молоденькая да хорошенькая. А как только Таньку родила, словно замок ему на одно место повесили. Из дома — никуда, с дочерью сиди, грудью корми. А после того как Ольга появилась, то и вовсе сдурел. Раньше он часто меня с собой брал, а потом нашел замену. То одну девицу заведет, то другую. А я — родильная машина, дома сижу, попки дочерям подтираю…

Прижавшись друг к другу, они разговаривали вполголоса и обе, не отрываясь, смотрели на посверкивающие в темноте металлические детали какого-то медицинского аппарата, выглядывающего из-под желтой клеенки. Поблескивали они тускло и неярко, а потом вдруг потухли быстренько, как огоньки в дальней, под горизонтом деревне, один за другим, — видно, луна уплыла в сторону и ее бледные лучи не проникали больше сквозь окно.

— Я по себе знаю, почему девки в тех, что старше, влюбляются. Всех нас тянет на мужиков сильных, удачливых, зацепистых… — продолжала шептать Лилька. — Ведь что скрывать, лисьей мы все породы. Так и смотрим. где слаще кусок ухватить, и чтобы без особых хлопот. Лиса даже во сне кур свищет, а девка богатого ищет…

Это, Лиля, инстинкт сохранения рода. Девки тоже хотят дите родить, и гнездо подыскивают сразу теплое, и кормильца того, что покрепче.

— Я про это как-то не думала, но тоже искала себе такого, чтобы в жизни состоялся, не бедствовал, на широкую ногу жил, — виновато призналась Лилька. — Семья у нас большая была, пятеро детей. Отец и мать проводниками на железной дороге работали. Я после школы в институт не поступила, аттестат у меня троечный, денег на взятки преподавателям тоже не было, проводником меня и то по блату устроили, потому что мамка давно с начальником одним железнодорожным спала. Он после и ко мне клинья подбивал. Только я Свиридовского встретила. Он как-то раз в моем вагоне до Москвы ехал. Щедрый, веселый, денег куры не клюют. Один целое купе занимал, вот я к нему ночью и пришла. Потом пару раз он меня за город возил. Я быстро забеременела. Правда, на всякий случай уже анализы на аборт сдала, а он замуж позвал. Так и сладилось. Я поначалу на седьмом небе была, думала, вот отхватила счастье так отхватила… Подруга моя тоже за богатого вышла. Старого, толстого, плешивого. И любовника себе через месяц после свадьбы завела. А я радовалась, что у меня муж красавец и еще хоть куда. Только с этим красавцем мне мои пятнадцать лет бессрочной каторгой показались. Не любил он меня никогда, просто пришло время семью заводить, и я кстати подвернулась. Только не поняла, что ему все равно было, я или какая другая дуреха. — Она вздохнула и вновь потянула сигаретку из пачки. — Зачем жили, зачем мучились — непонятно. Когда все не сладилось? Почему? За что? Разве это объяснишь? Все перепуталось, переплелось, скаталось в тугой комок — теперь не расплести, не размотать, не расчесать. Да и к чему это теперь? Я ведь на Митьку бросилась с отчаяния или со зла, сама не знаю. — Она глубоко затянулась и зло выругалась. — Странно, но я люблю его, жалею, а он, сука такая, трясется, что Паша узнает. — Она повернулась к Даше. — У тебя ведь тоже не сладилось с генералом. Весь город об этом треплется. Что, тоже нашел себе молоденькую?

— Нашел, — Даша потянулась к пачке сигарет и закурила. — Меня теперь это не волнует, но раньше… Раньше я чуть не умерла…

— Да, — Лилька сильно затянулась и, сложив губы трубочкой, выдула узкую струйку дыма, — чужую беду руками разведу, а свою? — Она внимательно посмотрела на Дашу и неожиданно улыбнулась: — Что Макаров этот, что Свиридовский — сильнее их мужиков в крае вряд ли найдется. И у девки этой, сучки малолетней, чую, душонка от соблазна завиляла, вилюшками покрылась от гордости, когда генерал на нее внимание обратил. Проститутка позорная!

— Простатитка! — улыбнулась Даша. — Так их мой приятель, художник, называет!

— Простатитка? — ахнула Лилька. — Точно! Твоему Макарову пора от простатита лечиться, а он по малолеткам шастает. Как это называется, педофилия, что ли? Сластена, в душу мать! Педофил!

— Ты чего разбушевалась? Не надо здесь! Не стоит он того! — сказала Даша. — И девочки здесь ни при чем! Девочки жизнь свою устраивают, в чем их вина?

— Ты знаешь, тетка этой девицы у меня в домработницах служит, — сказала Лилька и виновато посмотрела на Дашу, — так она рассказывала, что ее родители рады безумно, что дочка под генерала легла, дескать, и в институт устроил, и одевает, и обувает, и работу хорошую обещает. А мальчика, с которым до этого дружила, Светка бросила. Он в армии служил, в погранвойсках. И как узнал про нее, автомат украл и сбежал из части. Сейчас на зоне… Продала Светка первую любовь за генеральский обмылок. Только после локти будет кусать, я знаю. По себе знаю. У меня тоже мальчик был. Хороший, добрый, умненький. Но, думала, что я с него буду иметь? Шоколадку и бутылку фанты? Нет! Раскатала губу шире! Шампанского захотелось, устриц сопливых, небо в алмазах! Продала я свою любовь, Даша, как последняя падаль, продала! Вот и бегаю теперь к Митяю.

Лилька привалилась к Дашиному плечу, а та обняла ее. И так они долго сидели молча, думая каждая о своем.

Ночь в больнице оказалась беспокойной и тревожной. Несколько раз поднимали и опускали на лифте каталки с больными, пробегали врачи и санитары в темных ватных халатах, накинутых поверх обычных белых. Где-то далеко почти беспрерывно плакал ребенок и громко стонал мужчина. В воздухе держался стойкий запах лекарств и хлорки, ржавых труб и канализации.

За стеной бредила женщина, кого-то звала. Бубнил уговаривающий голос медсестры. В окна смотрела темная ночь. Одиноко мерцала далекая звезда. Гудел и бился в стекла ветер.

Внезапно открылась дверь реанимационного отделения. Вышел все тот же угрюмый врач, Анатолий Михайлович. Не спрашивая разрешения, потянул сигарету из Лилькиной пачки, прикурил от ее зажигалки. И, не поднимая глаз на уставившихся на него женщин, буркнул:

— Скончался, пять минут уже, как скончался. — Не докурив сигарету, бросил ее на пол, придавил окурок ногой и скрылся за дверями отделения.

— Паша? — Даша схватила Лильку за руку. — Паша умер?

— Умер! — та со злостью отбросила ее руку. — Не голоси! Теперь этим не поможешь! — И достала из сумочки сотовый телефон. — Надо Зайцеву звонить, пускай машину нам подгонит.

Но вместо Зайцева в коридоре появились двое молодых крепких мужчин в черных кожаных куртках и черных же вязаных шапочках. Они мгновенно выхватили Дашу взглядом и направились к ней.

Она поднялась им навстречу.

— Богатырева Дарья Витальевна? — вежливо справился тот, что повыше. И поднес ей под нос служебное удостоверение. — Уголовный розыск. Убойный отдел. Старший оперуполномоченный по особо важным делам капитан Дементьев. Прошу ваши документы, оружие тоже выдайте добровольно!

— Нет у меня ничего, потеряла, — вздохнула Даша и протянула руки. — Надевайте!

— Что? — удивился оперативник.

— Наручники! — сказала она.

— Обойдемся, — заявил второй милиционер и взял ее под руку. — Пройдемте, мы вынуждены вас задержать до выяснения некоторых обстоятельств…

— Что? Что? — всполошилась Лилька и принялась отрывать руку опера от Дашиного рукава. — Как вы смеете? Она убийцу подстрелила! Убийцу! Я жена Свиридовского! Он только что умер! Понимаете?! А она его убийцу, эту сволочь хлопнула!

— Мы все прекрасно понимаем, гражданочка, — первый оперативник очень вежливо отстранил ее в сторону. — И с вами еще встретимся, не беспокойтесь! А пока не мешайте! Гражданку Богатыреву следователь прокуратуры дожидается.

— Держись, подруга! — Лилька неожиданно поцеловала ее в щеку. — Мамой клянусь, мы тебя вытащим!

На востоке закрыла небо розовая плащаница зари. И было это, все было наяву… Господи, почему ты меня оставил!

Глава 18

Ее подвели к черной «Волге» с синими милицейскими номерами. Открылась дверца, и навстречу ей вышел Саша Ворохов, подполковник милиции, начальник убойного отдела краевого угрозыска.

— Дарья Витальевна, — сказал он мягко, — пройдите в машину. Требуется побеседовать, прежде чем вы встретитесь со следователем. По факту покушения на жизнь Павла Аркадьевича возбуждено уголовное дело, сами понимаете…

— Я понимаю, — сказала она тихо, — но Павел Аркадьевич только что умер.

Мы уже в курсе, — вздохнул Ворохов, — никто не предполагал… — И взял ее за плечо. — Пройдите в машину. Нам очень надо с вами поговорить. И доверьтесь нам, насколько считаете нужным. У вас есть право не свидетельствовать против себя. Но существуют такие обстоятельства, которые скрывать не стоит.

— Киллер молчит? — спросила она равнодушно, потому что знала, какой ответ последует.

— Молчит, — Ворохов шепотом выругался, — молчит пока, но он все скажет, Дарья Витальевна, все! Только время уходит! Заказчики могут смыться или так все запутать!

— Вы кого-то подозреваете? — Даша пригнула голову и скользнула на заднее сиденье. И тут увидела еще одного знакомого, начальника уголовного розыска полковника Леонида Корнеева, старого своего друга и даже преданного читателя.

— Леня? Ты тоже здесь?

— Здесь, — ответил он. Глаза его виновато блеснули. — Вот как пришлось свидеться.

Ворохов тем временем устроился на сиденье рядом с водителем, но тотчас развернулся к ним лицом. Задержавшие Дашу оперативники сели во вторую машину.

— Трогай! — приказал Корнеев и посмотрел на Дашу. — По всем позициям тебя придется задержать на сорок восемь часов. Не очень приятная процедура, мы могли бы выпустить тебя под подписку о невыезде, но ты остановилась в гостинице, а это проходной двор… На тебя могут напасть, выкрасть, в конце концов, просто убить, как очень ценного свидетеля! Дарья, в любом случае тебя придется закрыть в изоляторе временного содержания.

— Леня, ты странно ведешь себя, — сказала Даша, — как будто уговариваешь меня не обижаться, но я ко всему готова. В ИВС так в ИВС. Хотя не уверена, что я кому-то интересна. Разве что кто-то пожелает отомстить мне за киллера? Но вряд ли! За них не мстят!

— Дарья Витальевна, — подал голос Ворохов, — пока без протокола расскажите нам все в деталях. Нам известно уже, что вы встретились со Свиридовским на следующий день после похорон Арефьева. Его водитель Бескудников показал, что вы уехали вместе на загородную дачу.

Есть свидетели, которые видели вас в тот вечер вместе в ресторане…

— Эти подробности так важны для следствия? — справилась вежливо Даша. — Я должна в деталях сообщить, чем мы занимались эти два дня? Или вы подозреваете меня в том, что я нарочно заманила Павла Аркадьевича в свои объятия, чтобы он потерял бдительность? Считаете, что я сообщница бандитов и киллера подстрелила, чтобы замести следы?

— Дарья, Дарья, — удержал ее за руку Корнеев, — успокойся! В этом тебя никто не подозревает. Расскажи нам, почему вы вернулись в город раньше срока? Бескудников сказал, что ждал вас завтра утром.

— Дай платок, — попросила Даша. И когда Корнеев подал ей носовой платок, она тщательно вытерла лицо. Слез не было, но она представила, как сейчас выглядит, и предприняла, впрочем напрасные, попытки привести себя в порядок.

— Мы слушаем, — напомнил о себе Корнеев.

— Да, да, — сказала она, — я пытаюсь собраться с мыслями. — Даша помолчала мгновение, потом подняла взгляд на сыщика. — Павла Аркадьевича неожиданно вызвали в город по сотовой связи. Звонил секретарь, сообщил, что какие-то проблемы в банке, которые требуют немедленного присутствия Свиридовского.

— Именно так он сказал: немедленного присутствия? — уточнил Ворохов.

— Я не слышала их разговор, — пояснила Даша, — Павел был в другой комнате, но после он в общих словах передал его мне.

— Он не объяснил, какие именно проблемы возникли?

— Нет, не объяснил. Я, правда, спросила, неужели они столь велики, что не могут подождать до завтра? Ведь в банке находились в то время его первый зам Зайцев и главный бухгалтер.

— Вполне резонный вопрос, — вздохнул Корнеев, — и что же Павел Аркадьевич ответил?

Мы с ним поспорили, — сказала Даша и отвернулась, — но я чувствовала, что ему очень не хочется возвращаться.

— Скажи, он делился с тобой опасениями, говорил, что ему угрожают? Он боялся чего-нибудь?

— Ничего он не боялся! Ничего и никого! — Даша в упор посмотрела на Корнеева. — Если бы боялся, не поехал бы за город без охраны. Да он и по городу частенько ездил в одиночку, при том, что его номера знали все кому не лень.

— Вы считаете, что вызов в банк Свиридовского вполне оправдан, а преступники просто воспользовались ситуацией?

— Простите, но это не мое дело — выстраивать версии, — сказала Даша сухо и отвернулась к окну. И только теперь заметила, что машина стоит на берегу реки. Сыщики вывезли ее за город, вероятно, чтобы побеседовать без лишних свидетелей. И тут абсолютно некстати она вспомнила анекдот, который любил рассказывать вечно пьяненький сосед по даче, к слову, бывший полковник милиции, но уволенный из органов за превышение. «Армянское радио спрашивает: „Сколько нужно ментов, чтобы спустить зэка в наручниках с десятиметровой лестницы?“ Даша пожала плечами, откуда ей было знать? А сосед, закинув назад голову, отчего на шее выступал похожий на клюв острый, заросший щетиной кадык, громко хохотал: „Нисколько! Он сам упал!“ Даша отвернулась от окна. Нет, совсем не к месту вспомнила она этот дурацкий прикол…

Корнеев заметил ее взгляд и усмехнулся:

— Дарья, это не способ давления, мы вывезли тебя за город, чтобы поговорить без ненужных осложнений. Нам на самом деле необходимо знать все до малейших деталей о том, что произошло вчера вечером возле банка. Да, мы понимаем, тебя с Павлом Аркадьевичем связывали близкие отношения, это повод для сплетен и пересудов, но, чтобы прояснить картину, ты должна быть с нами предельно откровенной. Мы хотим тебе помочь, твоя судьба нам не безразлична. Ты одна из немногих, кто не позволил в свое время топтать милицию, твои статьи были без гнили, ты не лила на нас помои, ты была честна и объективна. Мы любим твои книги, Даша. Мы действительно хотим тебе помочь, но и ты помоги нам!

— Вы мне хотите помочь? — поразилась Даша. — Вы идете на должностное преступление, ребята! Не стоит мне помогать! А вдруг полетите с постов? Звезды посыплются…

— Они так и так посыплются, если не найдем тех, кто заказал Свиридовского. — Корнеев достал сигарету, но не закурил, а принялся мять ее пальцами, пока не истер в порошок. — Ты подарила нам киллера, Даша. Это несказанная удача. Конечно, он ранен и вряд ли сможет теперь бегать, ты ему прострелила оба колена. Весьма, тебе скажу, профессиональный выстрел.

— Кто он?

— Киллер-то? — переспросил Корнеев. — Очень занятный мерзавец, очень! Бывший военный, но отморозок, каких поискать. На его счету уже несколько заказных убийств. Два года, как объявлен в федеральный розыск. Это человек вне закона, Даша! Но как лихо ты его обездвижила и уложила! За одно это мы тебе руки должны целовать!

— А что с «Жигулями», на которых он пытался скрыться?

— Владелец — школьный учитель. Машину у него угнали за два часа до покушения. Он даже не успел хватиться. На это и было рассчитано. Операция хорошо продумана. Павла Аркадьевича у банка явно ждали.

— Из чего он стрелял? — спросила Даша. — Похоже на гранатомет…

— Да, гранатомет. «Муха». Противотанковый.

— Господи! Противотанковый… — Даша уткнулась лицом в ладони и застонала: — На человека… противотанковый…

Успокойся, — Корнеев сжал ее плечо. — Они фугасы закладывают, мины… Это нелюди, Даша, нежить! Ты еще не знаешь, при взрыве пострадали восемнадцать человек, пятеро, помимо Павла Аркадьевича, погибли на месте, остальные или в ожоговом центре, или в реанимации. Все — совершенно случайные люди. Среди погибших молодая женщина и ее грудной ребенок, которого она везла мимо банка в коляске. Малышу только-только исполнилось пять месяцев, а ей — двадцать два… Скажи, кто-то должен ответить за эти смерти или нет?

— Да, да, я понимаю, — поспешно сказала Даша и вытерла глаза платком Корнеева. — Спрашивайте, что вас интересует?

— Как у тебя оказался в руках пистолет? Чей он? Мы проверили, у тебя есть разрешение на газовый, и только!

— Это пистолет Павла. Накануне вечером он учил меня стрелять из него, а возле банка сунул мне в руки, велел взять. Он сказал, что так ему будет спокойнее.

— Выходит, на самом деле он боялся? И за себя, и за тебя?

— Наверно, но он скрывал это от меня.

Даша прижала руки к груди. Что-то мешало ей рассказать о притязаниях Марьяша и о том пакете, который Паша передал ей незадолго до своей гибели. Что-то мешало: или неясные пока подозрения, или теперь она просто боялась доверять кому-либо, даже тем, кого она до поры до времени считала честными и неподкупными. Кто знает, зачем они вывезли ее за город? Какие цели преследуют, допрашивая ее без протокола? На самом ли деле хотят помочь? Или это оперативный прием, очередная хитрая ловушка? Поэтому она решила молчать, надеясь, что ей удастся понять, чего от нее хотят на самом деле?

— Ты выбросила пистолет?

— А вы его нашли? — поинтересовалась Даша. Корнеев замялся, но ответил, без всякого сомнения, честно:

— Пока не нашли. Скажи, что это был за пистолет?

— Павел называл его «ПМ». Вероятно, пистолет Макарова.

— У Свиридовского в сейфе не оказалось именно «ПМ», — пояснил Ворохов, — и его водитель Бескудников сообщил, что Павел Аркадьевич взял с собой его.

У него было разрешение на ношение боевого оружия. И все-таки скажите, куда вы подевали пистолет?

— Не помню, — Даша пожала плечами. — Честно скажу, не помню.

— Свидетели покушения показали, что с вами был какой-то мужчина. Он оказал Свиридовскому первую помощь. Кто это был? Высокий, крепкий, в кожаной куртке? — снова спросил Ворохов.

— Я знаю, что его зовут Алексей и он служит в МЧС. Он спас меня во время пурги, когда я ехала на похороны Арефьева. Но я не знаю его фамилии.

— Как он очутился на месте преступления?

— Понятия не имею. Я почти ничего не помню. Так, отдельные эпизоды. Все перепуталось! Огонь, крики, кровь… Простите. — Она сжала зубы и покачала головой. — Все, что знала, я сказала…

— И все-таки, почему это случилось после неожиданного вызова Павла Свиридовского в банк? У вас железная логика, Дарья Витальевна, скажите, что вы думаете по этому поводу? Ведь вас ждали, и только по счастливой случайности вы тоже не оказались жертвой. — Ворохов пытался узнать то, на что она сама хотела бы получить вразумительное объяснение.

— Да, Паша предлагал мне подождать его в машине, — ответила она тихо, — но. я решила вернуться в гостиницу. — Она подняла глаза на Корнеева. — Леня, я полагаю, какой-то очень близкий к Павлу Аркадьевичу человек вольно или невольно сообщил бандитам, что он подъедет к банку. Не думаю, что об этом знали многие, человека два-три, не больше. Митя, Зайцев, Виктория Николаевна…

— Вероятно, ты права! Мы их проверяем! Скажи, жена Свиридовского знала о твоих отношениях с Павлом Аркадьевичем?

— Это совсем не то! — сквозь зубы быстро сказала Даша. — Ей сообщили, что Павел улетел на северные прииски. Митя, то есть Бескудников, очень боялся Павла и вряд ли посмел бы сдать его Лильке. Хотя кто их знает? Я уже ничему не удивлюсь!

— Бескудников — любовник Лилии Свиридовской?

— Этот вопрос задайте ей. — Даша посмотрела на Корнеева: — Леня, дай сигаретку.

— Даша, — Леонид взял ее за руку, — прежде мы тебя накормим. Заедем в кафешку. Ты ж ничего не ела со вчерашнего дня?

— Я не хочу есть, — помотала она головой, — но выпить чего-нибудь выпила бы! И много! Дайте слово, что отпустите меня на Пашины похороны. Обещаете?

— Обещаю, — сказал Леонид, — я тебе обещаю, что мы сделаем все возможное, чтобы вычислить этих сволочей!

— Не надо, — Даша едва заметно улыбнулась, — такого не обещай. Думаю, это будет не просто трудно, это будет невозможно!

— И все-таки ты что-то знаешь, — Корнеев покачал головой. — Подумай, пожалуйста, кому ты делаешь хуже. Пока эти сволочи на свободе, твоя жизнь будет в опасности. Не стану больше давить на тебя. Но если ты вдруг вспомнишь что-то: людей, факты, детали — немедленно вызывай меня или Ворохова. Даша, поверь, это важно для тебя в первую очередь!

— Я понимаю, — Даша снова посмотрела в окно. Над городом поднималось солнце, необычайно красное, багровое, словно в эту ночь побывало в пекле. — Я вызову, — пообещала она.

— Дарья Витальевна, — Ворохов очень внимательно посмотрел ей в глаза. — Можно попросить вас об одолжении? Это — не в наших, это — в ваших интересах. Мы хотим вам помочь…

Даша молча уставилась на него, ожидая продолжения. Ворохов замялся, на мгновение перевел взгляд на Корнеева, потом снова на Дашу.

— Не рассказывайте следователю, что Павел Аркадьевич передал вам пистолет. Это еще одна статья. Незаконное хранение оружия. Скажите, что в момент взрыва пистолет подкатился к вашим ногам. А чей он, вы не знаете. Тогда ваши действия попадают под статью 113 УК. Вы стреляли в состоянии сильнейшего душевного потрясения, аффекта, так сказать.

— Меня будут судить за то, что я чуть не прикончила киллера?

— Не думаю, что дело дойдет до суда, — отозвался Ворохов, — вы помогли задержать особо опасного преступника. В Уголовном кодексе есть статья 38, которая определяет, что причинение вреда лицу, совершившему преступление, при его задержании и пресечении возможности совершения им новых преступлений не является преступлением. Но стрельба из незаконного оружия при большом скоплении народа… Тут как посмотрит прокурор. Слава богу, все обошлось, никто, кроме киллера и, возможно, одного из его сообщников, от вашей стрельбы не пострадал.

— Так я еще и сообщника подстрелила? — изумилась Даша.

— Да, на полу брошенных «Жигулей» мы обнаружили приличную лужу крови.

— Я рада, что оказалась вам полезной, — сухо сказала Даша, — и, вероятно, воспользуюсь вашим советом. Ведь пистолет и впрямь мог подкатиться мне под ноги. Но поверит ли следователь столь удачному стечению обстоятельств?

— А это уже его проблемы, Дарья Витальевна, — улыбнулся Ворохов, — главное, что мы схватили этого чудилу! Благодаря вам схватили!

Глава 19

Тяжелые железные двери захлопнулись за ее спиной. Лязгнул замок. Весь мир остался там, за порогом мрачного здания с зарешеченными окнами и крепкими дверями с несколькими запорами, глазком и окошечком, в которое подают миски с тем, что не зря прозвали баландой, такой у этого пойла вид, запах и вкус.

В этих стенах, окрашенных в серо-зеленые грязные тона, перестаешь чувствовать себя человеком. Каждый здесь выживает по-своему, каждый, будь то мужчина или женщина, кто ждет своей участи на деревянных нарах в переполненных камерах. Здесь витают запахи немытого тела, грязной одежды и параши, хлорки и испражнений и свет едва проникает в узкое оконце, забранное несколькими решетками изнутри и снаружи и расположенное под самым потолком.

Перед тем как она перешагнула порог камеры, у Даши изъяли какую-то оставшуюся в карманах мелочь, серьги и кольцо, то самое, которое ей подарил Паша, а также часы и цепочку с крестиком, составили опись, сложили все это в пакет, опечатали и спрятали в сейф.

Следователем прокуратуры была высокая женщина лет пятидесяти, усталая и раздраженная. Она курила «Приму» и старалась не смотреть Даше в глаза, когда задавала ей свои вопросы. Ничего нового в них не оказалось. Даша подтвердила то, что успела сообщить Корнееву и Ворохову. С пистолетом тоже обошлось. Она объяснила все, как посоветовали оперативники, и, похоже, следователя это удовлетворило. По крайней мере, никаких уточняющих вопросов больше не последовало.

Конечно, ей очень не хотелось проводить двое суток в ИВС. Но следователь вслед за Корнеевым убедила Дашу, что ей придется пробыть сорок восемь часов в этих, не слишком приятных условиях в целях собственной безопасности. К тому же по ходу следствия могли возникнуть новые вопросы, требовавшие немедленного ответа, и Даша должна быть под рукой. Правда, она поинтересовалась, как же будут обстоять дела с ее безопасностью по истечении отведенных законом суток и не возникнет ли новая необходимость перевести ее теперь уже в СИЗО.

Следователь хмыкнула и прикурила сигарету от окурка предыдущей. И после этого сердито заявила:

— Не язвите, гражданка! Потребуется, переведем в следственный изолятор. И молите бога, чтобы не открылись новые обстоятельства. — Она очень выразительно постучала пальцем по листкам только что подписанного Дашей протокола.

И Даша смирилась. Действительно, осталось уповать только на бога и непредвзятое следствие. А ИВС? Что ж, как писателю, ей надо на собственной шкуре испытать то, что порой испытывали герои ее книг, а значит, пройти через изолятор временного содержания, кажется, именно так расшифровывалась эта аббревиатура, хотя она узнала и другое его название. Милиционеры между собой процедуру водворения в камеру изолятора называли «спуском в трюм». И это определение гораздо больше соответствует действительности.

Глаза медленно привыкали к царившему в камере сумраку. Кроме нее, в «трюме» пребывали еще четыре женщины, которые молча опустились на низкие нары, стоило конвойному захлопнуть за новенькой двери.

Даша продолжала стоять, не зная, как себя вести в подобной ситуации. У женщин поблескивали глаза, Даша поняла, что ее очень пристально изучают, но не могла разобрать, старые они или молодые, так как лица ее новоявленных соседок скрывались в тени: другого освещения, кроме жидкого света из грязного окна, в камере не было.

— Здравствуйте, — наконец сказала Даша. — Меня зовут Дарья Витальевна.

— Мы тута без отчества, — раздался со стороны нар хрипловатый, словно простуженный, голос. — Тута, милочка, без пардонов… Я вот по ксиве Ульяна, а кто меня Улькой кличет? Следаки да вертухаи! Менты и те все больше погонялу вспоминают: Чапайка я по-нашему, по-блатному, значится.

Невысокая плотная женщина с несоразмерно широкими плечами поднялась с нар, приблизилась к Даше и обошла вокруг нее, оглядывая с ног до головы.

— А ты ниче, шкварочка, справная! — Она потянула ее за рукав пуховика. — Скидавай! У нас тута, как в коммунизме, че твое, то мое, а че мое, тоже мое!

— Не снимайте куртку! — раздался чей-то тихий голос со стороны нар. — Здесь прохладно, а эта тварь живо ее под себя приспособит!

— Хто тварь? Хто тварь? — Чапайка, раскинув руки, пошла на нары. — Я ж тебе, лосиха, пасть порву!

— Отвяжись, дура! — отозвался другой, более молодой и звонкий голос. — Достала уже! Сейчас в дверь постучу!

— А ты, Галька, не рыпайся! — Чапайка остановилась. — Я тя ночью придушу, и ничегошеньки мне не будет. Бабам вышку не дают, и бессрочник тож не светит! А мне че? Где пять, там и шесть… Велико дело!

— Попробуй! — Из мрака выступила высокая молодая женщина в дорогом, но замызганном брючном костюме. — Подойди! Я тебе так врежу, что мало не покажется!

— Оставьте ее, Галя! — раздался опять тот же голос, судя по всему, принадлежавший пожилой женщине. — Эту мерзавку ничем не проймешь! — И обратился уже к Даше: — Присаживайтесь на нары, к нам поближе!

— Ага! Забрось-ка косточки на нары! — дурашливо выкрикнула Чапайка и, уткнув руки в бока, вдруг пронзительно заголосила:

Воровать завяжу я на время,

Чтоб с тобой, дорогая, пожить,

Любоваться твоей красотою

И колымскую жизнь позабыть…

Тут же открылся дверной глазок, и сердитый мужской голос приказал:

— Заткни фонтан, Чапаенко! Еще раз заорешь, пойдешь на хрен нужник драить.

Баба петь прекратила и, что-то пробурчав себе под нос, устроилась в противоположном углу деревянного настила. Она долго там ворочалась, тихо и грязно ругалась, но, кажется, утратила к новенькой всяческий интерес. Даша же очутилась в странной компании. Кроме той, что в дорогом костюме, ее соседками по камере оказались: хрупкая женщина в длинной юбке и вязаной кофте, она куталась в старенькую пуховую шаль, и молоденькая, лет восемнадцати, девица в короткой лисьей шубке и в коротких же, не по сезону шортиках. Колготки на коленях у нее были изорваны, на пятках тоже светились дырки, потому что девица сидела на нарах по-турецки и без обуви. На полу валялись высокие сапоги-ботфорты. Один — с отлетевшим каблуком.

— Присаживайтесь, — повторила женщина с шалью на плечах.

Даша вгляделась в ее лицо. Никак ровесница — если и старше, то ненамного. Но по голосу не скажешь. По голосу — лет шестьдесят, не меньше.

Даша подчинилась ей и опустилась на доски.

— Ты пуховик сымай! — посоветовала ей девица в рваных колготках. — Дальше «трюма» его не скрадут. А на Чапайку ты внимания не обращай! Это она так, куражится над новенькими! Только Галька ей рога обломала, живо фонарь подвесила.

— Шо там балабонишь, сикалка! — отозвалась из своего угла Чапайка. — Эта хто кому фонарь?

— Тебе, тебе подвесила, — отозвалась весело девица и добавила: — Заткни хлебало, чтобы не воняло!

— Эля, — сказала женщина в шали укоризненно, — что за язык?

— Простите, Наталья Сергеевна, — виновато произнесла девица и шмыгнула носом. — Эта лярва, простите, сука то есть… — она тихонько засмеялась, — нормальный язык забыла, правда забыла…

Женщина покачала головой и протянула Даше ладонь:

— Наталья Сергеевна. Бывшая учительница словесности. Учила таких молодых дурочек русскому языку и литературе, а теперь вот сама учусь… Новой жизни учусь, за решеткой.

— Что случилось? — спросила Даша. Странное удушье, не дававшее ей покоя с утра, самым удивительным образом исчезло в этой вонючей и сырой камере. И она снова обрела способность говорить и сочувствовать чужому горю.

— Сто пятая, — ответила тихо учительница. — Убийство…

— Она мужика своего порешила, топором по кумполу, — радостно сообщила из своего угла мерзкая баба. — Учительша, как теперя деток учить будешь?

— Заткнись! — произнесла угрожающе Галина и сжала кулаки. — Заткнись, сука! Язык вырву, погань такая!

— Успокойся, Галя! — Наталья Сергеевна даже улыбнулась краешком рта. — Я уже привыкла. А поначалу, когда это… случилось, в петлю полезла, да свекровь не позволила… От стыда полезла, перед родителями, учениками, перед детьми своими… И только здесь поняла, что ничего не боюсь. И людской молвы не боюсь, и за детей не боюсь, потому что этого выродка прикончила, который всю жизнь нас ломал, издевался… — Она закрыла лицо ладонями и покачала головой: — Что это я? Простите! У каждого свое горе! Простите!

— Вежливая, без «пардоньте» слова не скажет! — захихикала опять Чапайка. — Ниче, на зону вместе пошкандыляем. Лет этак десять подкинут за то, что с умыслом…

— Что значит — с умыслом? — спросила Даша.

— Специально готовилась, топор за дверью держала, — пояснила Галина и погладила учительницу по руке. — Муж у нее сильно пил, избивал, дочку ее от первого брака преследовал, сама понимаешь… А в селе все на виду. Девчонку стали дразнить, вот Наташа и не выдержала… Только на следствии надо хитрее быть, страдания свои на первый план выпячивать, слезами горькими уливаться, а она все как есть вылепила. «Да, хотела убить! Готовилась! Убила и не жалею об этом!» Впрочем, следакам на наши страдания… — Она махнула рукой и отвернулась.

Чапайка встала на колени и подползла к ним.

— Вы, бабы, шибко не балабоньте, тута всяко могет быть! А вдруг менты свою биксу подсадили? Подвесит бороду, такая, дескать, сякая…

— Я — не бикса, — сказала Даша сухо, — никто меня не подсаживал. Я сама за себя.

— Тоже сто пятая? — деловито справилась Чапайка и подползла еще ближе. — Кого замочила?

— Я киллера подстрелила, — ответила Даша, не глядя в ее сторону. — Убийцу наемного…

— Постой! — Чапайка скатилась на пол и встала перед Дашей на колени. — Так то ж про тебя судачат, что ты Паши Лайнера шмара?

— Заткнись! — заорала неожиданно девица в колготках. — Какая она шмара? Выбирай слова, сука!

— Ой, прости, з-за-ради Христа прости! — Мелко крестясь, Чапайка подползла вплотную к нарам. — Не знала я, что ты этого м… кокнула! — И вдруг схватила Дашу за руки и попыталась их поцеловать.

— С ума сошла! — Даша оттолкнула ее от себя и забралась с ногами на нары. — С чего тебя разобрало? И не кокнула я, как ты говоришь, эту сволочь, а только ранила.

— Так ему ж точно не жить, если менты в одиночку его не запендюрят! Братва его ж на куски порвет! — Чапайка преданно уставилась на Дашу. — А тебя, девка, на руках носить будут, на зоне с ворами кушать станешь, за то, что Пашиного убивца замочила!

— Откуда ты про Пашу знаешь? — спросила Даша сквозь зубы.

— Так то ж телефон! — изумилась ее непонятливости Чапайка. — Наш, зэковский! Ешшо с утра все знали, что Пашу взорвали.

— Взорвали, — вздохнула Даша и посмотрела на Чапайку. — Выходит, это не криминальные, не бандитские разборки?

— Нет, — с готовностью помотала та головой, — наши Пашу чтили, и он блатных уважал. Он хоть сам срок не мотал, но кумекал по понятиям. И помогал кое-кому, хорошо помогал! Паша многих наших знал еще по северам, но в дела их не лез. Зуб даю, не лез!

— Спасибо, — Даша положила руку Чапайке на плечо. — А ты, Ульяна, за что сидишь?

— Спроси, какую статью шьют? — Баба обвела гордым взглядом своих сокамерниц. — Тоже стопяточка, только пункты «н», «а» части второй [4]. Примочила я, залетки, двух фраеров вонючих, притом третья ходка у меня. Так что чистая двадцаточка светит! Мне следачка объяснила!

— Как? В третий раз? — поразилась Даша. — Ты убила трех человек и так спокойно об этом говоришь?

— Она пятерых убила, пятерых! — с ненавистью в голосе произнесла Галина. — Причем первой хлопнула свою бабулю в нежном детском возрасте, в двенадцать лет, кажется. За то, что та денег на кино не давала…

— И хлопнула! — визгливо заорала Чапайка и вскочила на ноги. — Ты вон тоже хлопнула муженька свово! Хлопнула ведь, хлопнула! За то, что на малолетку позарился! И его, и малолетку! Бац, и нету! И концы в воду!

Галина молча ринулась на Чапайку. Девица в колготках и Даша повисли на ней с двух сторон, а Наталья Сергеевна прикрикнула на бабу:

— Уймись, Ульяна! Сколько в тебе злобы накопилось! Неужто нельзя подобру, неужто надо горло рвать? У всех у нас горе, а ты…

— А ну вас на… — проворчала Чапайка и вновь полезла в свой угол. — Сплелись, как гадюки, а то б я вас живо под нары затолкала, чтоб понятие имели, кого почитать, а кого у параши держать.

Она прислонилась спиной к скользкой от сырости стене и заголосила, но гораздо тише, чем прежде:

Не хочу я чаю пить

С голубого чайника.

Заподло мне полюбить

Ментовского начальника!

Ментовского начальника! Дашу точно пронзило током. Господи, как она могла забыть? Влад! На месте взрыва был Влад. Он мог что-то видеть… Почему она не спросила Корнеева, давал ли Макаров какие-то показания? Ведь он просто не мог не заметить ее! Почему ж тогда не остановился? В такие минуты забываются все обиды… Но он не пришел на помощь, не выскочил из машины, не поддержал ее, как тот, практически незнакомый мужчина, Алексей из МЧС. Или не узнал? Но это так же невероятно, как невозможно было ошибиться, что именно Владислав Макаров был за рулем того автомобиля, который едва не размазал ее по асфальту…

Даша вскочила на ноги, затем снова села, прижала пальцы к вискам. Как вспышки светового телеграфа рванулись из темноты видения: казнь товарищей-боевиков, карета, лицо жандармского ротмистра…. Провокация? Предательство? Нет! Не может быть! Это всего лишь ее ночные фантазии! И все эти сны, как очень популярно объяснил Оляля, — абсолютная чепуха, бред, полнейшая нелепица! Нет! Влад оказался там случайно! Безусловно, случайно! Может, он потому не остановился, что в машине рядом с ним была его девка?

Даша замычала, глухо, с надрывом, и уткнулась лицом в колени. Лучше бы киллер убил и ее! Лучше бы ей умереть вместе с Пашей! Она пыталась внушить себе обратное, но сердце подсказывало, убеждало, что Пистолетов не зря отирался возле банка. Если бы Паша не сказал ей про наезд Марьяша, тогда она могла бы поверить в совпадение. Ведь Влад с некоторых пор — тень Марьяша, хотя официально какой-то маленький начальник в дочерней фирме. Господи! Неужели Пистолетов оказался поблизости, чтобы лично наблюдать, как будут убивать Пашу? А если бы она осталась в машине, значит, не пожалели бы и ее? Зачем он отвернул этот проклятый джип? Ведь наверняка, мерзавец, получил приказ расправиться с ней, как со свидетельницей, наверняка! Но сам ли он отдает приказы или только их исполняет?

Даша почувствовала, что кто-то трясет ее за плечи. Она подняла голову. Девица в рваных колготках протягивала ей крохотный пакетик сока.

— Возьмите, — сказала она тихо. — И не плачьте! Здесь слезы что вода, только сырости добавляют.

— Спасибо, — Даша благодарно улыбнулась и взяла пакет. — Правда твоя, бабьи слезы, что вода! — И, сделав пару глотков, вернула его девице. — А ты почему здесь?

А что, не видно? — ухмыльнулась та в ответ и дурашливо пропела: — Путана, путана, путана, ночная бабочка из ресторана… — И махнула рукой. — Сначала, чтобы за учебу заплатить, подрабатывала, а после втянулась… — Она опять махнула рукой. — Только я никого не убивала. Вчера вечером старичок-моховичок, божий одуванчик, меня и еще одну девку в сауну затащил. Деваха та совсем еще не обстрелянная. Деревня прямо. Старичок игривый попался, только через час, то ли от жары, то ли от чего еще, запомирал. Девка сразу деру дала, а я все-таки в медколледже училась, принялась ему первую помощь оказывать. А банщик, видно, ту дуру полуголую заметил, что стреканула из сауны, и ментов вызвал. Старичок сам по себе уже синий лежит, а я в его штанах шарюсь. Так меня и застукали: в одной руке — мобильник, в другой — кошелек. Скрутили меня менты, дескать, убийство с целью ограбления. А я просто хотела документы посмотреть, чтобы знать, кому «Скорую» вызывать. Наверняка у него клапан сердечный закрылся. Мне теперь шьют, что я его по злому умыслу до смерти затрахала. Да кто ж его знал, что он таким слабаком окажется, игрун долбаный! Недаром говорят: смерть косу уже точит, а мужик все на девку скочет!

— А ту, вторую, разве не поймали? — спросила Даша.

— Да кто ж ее поймает? — удивилась юная проститутка. — Она, верно, из деревни на заработки приезжала. Такие сами по себе. По подворотням клиентов ловят. Дешевки поганые! Небось смылась в свою деревню и притихла!

— И все же, Эля, это не дело! — вздохнула Наталья Сергеевна. — Если все обойдется, иди учиться, работать. Нельзя собой торговать! Грязно это! Стыдно!

А мне только первый раз было стыдно! И мерзко! — выкрикнула Эля. — Когда под хачика легла! Что он со мной сделал, что сделал! Всю ночь мучил! А после тысячу дал! Тысячу! Я ведь тоже из деревни, для меня все, что больше тысячи, миллионом казалось. Я себе сразу колготки купила, белье, противозачаточные… И в «Лакомку» пошла. Кафе у нас такое, детское… Пирожные всякие, мороженое… Я, поймете вы или нет, первый раз за год досыта наелась. А за следующую ночь уже две тысячи заработала, хотя руки кусала, чтобы от боли не заорать, потому что от прежней «любови» еще не отошла. Меня в машине всю ночь три пьяных мужика трахали, так что ничего не заметили, а я после этого неделю на хазе отлеживалась, думала, помру. А потом ничего, привыкла. И даже думать о чем-то другом научилась, когда меня, сами понимаете… А подруга, мы с ней вместе начинали, за богатого вышла, он ее постоянным клиентом был. Теперь счастливо живут, за границу он ее возил, шубу купил…

— Предел идиотских мечтаний! Комплекс девочки из подворотни! — усмехнулась Галина. — Шуба, заграница, машина… Она-то вышла, а ты срок мотать будешь, и еще неизвестно, кому больше повезло, тебе или твоей подружке!

— А ты, смотрю, шибко умная! — Эля подтянула колготки, отчего дыры на коленях расползлись еще больше. — Что ж прошляпила, когда мужик на шлюх полез?

— Я не прошляпила, — сказала Галина тихо. — И не на шлюху он полез, а на секретаршу.

— Не все ли равно? — удивилась Эля. — Той же породы, только с трудовой книжкой. И зачем ты их грохнула? Ты ж богатая, банкирша… Могла себе такого любовника отхватить!

— Да не грохала я! — вздохнула Галина. — Он эту девицу с собой прихватил, смылся и записку оставил, дескать, если он исчезнет, то по вине жены, которая ему смертью угрожала на почве своего беспробудного пьянства. А я в жизни зараз больше двух фужеров вина не выпиваю. И никакой я не банкир! Я главным бухгалтером работала в его фирме. Он, сволочь такая, набрал кредитов в банках под государственные заказы и рассчитался лишь за пятую часть. А меня теперь на части рвут, как только не угрожают! Дочь, правда, успела спрятать. Она в пятом классе, уже полгода не учится. Так что я здесь по «экономическим» статьям, а не по «мокрым». А Радика, когда менты расчухались, объявили в федеральный розыск. Но он наверняка в Ингушетии скрывается, там у него вся родня.

— Так он у тебя ингуш, что ли? — поразилась Эля.

— Ингуш, — улыбнулась Галина, — красавец, богач, я тоже раньше думала, что в лотерею счастье выиграла.

— Ну, если ингуш, то его век не найдут, — подала голос Чапайка. — Оне своих не выдают!

— Это я и без тебя знаю! — Галина опять вздохнула. — Я письмо его старшему брату передала еще до ареста и родителям. Ни ответа, ни привета, а ведь мы с Радиком почти двенадцать лет вместе прожили… — Она посмотрела на Дашу. — А ты чем занимаешься?

— Я? — Даша помедлила мгновение, не зная, как определить свой род занятий. Слово «писатель» в этих стенах было чужеродным и напыщенным, «литератор» — и вовсе из другого мира. Но к ней на помощь пришла Наталья Сергеевна.

— Вы, кажется, книги пишете? Дарья, по-моему, Княгичева? Я даже кое-что читала!

— Ой! Княгичева! — захлопала в ладоши Эля. — А я как раз все читала. Наши девчонки ваши книги до дыр затрепали.

— Я тоже читала! — удивилась Галина. — И портрет ваш на обложке помню. Только вы на него абсолютно не похожи, хотя, — она махнула с досадой рукой, — в этой морилке сами себя через пару дней не узнаем.

— А вы в романах про свою жизнь пишете или выдумываете? Очень уж у вас про любовь убедительно получается. — Эля подсела к Даше, обняла ее за плечи и, заглянув в глаза, просительно улыбнулась: — Расскажите что-нибудь про любовь, а? Новый роман, который еще никто-никто не читал.

Даша обвела взглядом своих новоявленных подружек. Они молча смотрели на нее, и столько тоски и вместе с тем ожидания было в их глазах. И у Эльки, и у Галины, и у воспитанной на классике Натальи Сергеевны… Даже Ульяна подползла к ним поближе и, подняв вверх одутловатое лицо, открыла корявый рот, приготовившись слушать.

И Даша принялась рассказывать. О Пистолетове и об Оляле, о Паше и о Мире Львовне. И, конечно же, о своем Ржавом Рыцаре. Она не называла имен, но слезы текли по ее щекам не переставая, и вместе с ней рыдали все четыре ее сокамерницы. Рыдали над горькой судьбой неизвестной им женщины, ведь Даша не призналась, что этот роман пишется совсем другим романистом и никому не известно, какие строчки выйдут из-под его пера сегодня, завтра или послезавтра. И сколь долго будет длиться это нелегкое повествование, и как скоро прервется его почти кружевная вязь?

Женщины плакали, не стыдясь своих слез, каждая по-своему: Наталья Сергеевна молча, Галина всхлипывала в кулак, Элька слегка подскуливала, как обиженный щенок, а закоренелая рецидивистка Чапайка сморкалась, терла глаза и глухо материлась…

Даша подозревала, что каждая из них плачет не только над судьбой неизвестной им женщины, но и над своей собственной. У всех четверых — свой повод, чтобы залиться слезами. И, видно, было в ее рассказе нечто особенное, что породило этот повод. Возможно, похожие обстоятельства, какие-то слова, настроение — все то, что изначально привлекало внимание ее читателей, и то, что заставляло их перечитывать Дашины книги снова и снова…

Камера рыдала, охваченная общим порывом сострадания, тоски и отчаяния. Женщины не слышали даже, как лязгнула, открываясь, дверь и на пороге возник прапорщик-конвойный.

— Богатырева! Выходи! — выкрикнул он строго. — Ничего в камере не оставлять!

Женщины поднялись на ноги, а прапорщик, узрев их зареванные лица, неподдельно изумился:

— Что за вой, гражданки? Прекращ-щай! А то нужник отправлю драить!

И дверь снова захлопнулась за Дашиной спиной, возвращая ее в нормальный мир из того, потустороннего, пропахшего страшными «трюмными» запахами.

Глава 20

— Проходите, Дарья Витальевна, проходите! — Генерал вышел из-за стола и направился к ней, радушно улыбаясь и протягивая руку для пожатия. — Сколько лет сколько зим?

Даша тоже протянула руку, но генерал неожиданно обнял ее и расцеловал в обе щеки.

— Рад, очень рад, — полное круглощекое лицо начальника краевого УВД прямо лучилось счастьем, и у Даши почти не было повода обвинить его в лицемерии. В прежние времена у них были добрые, почти дружеские отношения. Но тогда между ними не стояли три часа, проведенных ею в камере изолятора, и пара статей Уголовного кодекса. И все же он был молодцом, новый начальник краевой милиции Василий Иванович Полевой, потому что не стал тянуть кота за хвост, а сразу же перешел к делу.

— Присаживайтесь, Дарья Витальевна, — показал он на большое кожаное кресло в углу кабинета. И, дождавшись, когда Даша опустилась в него, сел в соседнее.

Их разделял только низкий журнальный столик. Генерал некоторое время разглядывал Дашу почти в упор. Она точно так же молчала, но не отводила глаз.

— Чай? Кофе? — спросил генерал.

— Кофе, — кивнула она головой. — Только покрепче, я умираю спать хочу.

— Да, да, понимаю, — кивнул головой Полевой, — сейчас подадут. — И извиняющимся тоном добавил: — Я задержу вас ненадолго, а потом вас отвезут в гостиницу.

— В гостиницу? — изумилась Даша. — Вы не оговорились?

— Нет, конечно, — улыбнулся Василий Иванович, — не оговорился. — И пододвинул ей бумаги. — Это постановление прокурора об отказе в возбуждении уголовного дела. Он ознакомился с материалами предварительного расследования и посчитал, что в ваших действиях не было состава преступления. Вот, прочитайте и подпишите.

Даша взяла в руки лист бумаги. «Посмотрим! Итак… Прокурор… классный чин… фамилия… инициалы… рассмотрел постановление о возбуждении уголовного дела… номер такой-то… по признакам преступления, предусмотренного… Та-ак! Перечень статей… Мне они мало чего говорят… в отношении Богатыревой Дарьи Витальевны, такого-то года рождения, проживающей там-то… а также материалы, послужившие поводом и основанием для возбуждения уголовного дела… Ничего себе, сколько они откопали за шестнадцать, — она посмотрела на часы, — нет, за семнадцать часов с момента взрыва!»

Даша перевела взгляд на хозяина кабинета. Мурлыкая себе под нос что-то из «Любэ», Полевой поливал цветы на подоконнике из детской лейки. И она снова принялась за бумаги, благо читать осталось совсем немного: «…на основании вышеизложенного и руководствуясь пунктом 4 части второй ст. 37 и частью четвертой статьи 146 УПК РФ, постановил: отказать в возбуждении уголовного дела… и так далее… и так далее…»

Генерал вернулся в свое кресло, Даша подняла на него глаза.

— Получается, я свободна?

— Да, получается, — улыбнулся Полевой, — подписывайте, и с плеч долой!

Даша поставила подпись и подала постановление Полевому. Он положил его в кожаную папку и отодвинул на край стола. Секретарь принес кофе в чайных чашках, коробку конфет и печенье. В этом кабинете царили спартанские нравы, поэтому салфеток не предлагали. Даша знала об этом еще из прежних визитов, равно как и о том, что в здешних стенах чаше пьют коньяк или просто водку, чем кофе. Но не осмелилась попросить выпить, хотя прежде это не составляло для нее особого труда. Однако теперь их с Полевым разделяло еще и это постановление. И хотя генерал смотрел на нее, дружелюбно улыбаясь, просил не стесняться, Даша по-прежнему чувствовала себя не в своей тарелке.

Возможно, что-то недосказанное продолжало витать в воздухе. Она просто кожей чувствовала, что постановление — это не причина, чтобы везти ее к генералу. Его вполне можно было подписать и в другом, менее важном кабинете. Полевой явно решил поговорить с ней один на один. Правда, Саша Ворохов, который привез ее в управление, остался в приемной и, вернее всего, томился сейчас на казенном стуле в ожидании результатов их беседы.

Значит, существуют какие-то обстоятельства, которые тревожат оперативников, и они надеются, что она сумеет внести какую-то ясность. Но какую? Ведь она тоже хотела бы знать кое о чем, и как можно скорее.

А пока они молча пили кофе. Генерал явно обдумывал, с чего начать разговор, Даша же пыталась предугадать его вопросы и, чтобы не попасть впросак, заранее прокручивала в голове варианты ответов. Нет, она никого не хотела вводить в заблуждение. И все же ей было важно знать, в каком ключе пойдет беседа, выбросит ли генерал козыри или оставит их при себе. От этого зависело, насколько искренней и откровенной ей предстояло быть. И еще она хотела понять, в чьи ворота намерен генерал забивать голы. Это тоже решало судьбу кассеты и Дашиного настроя давать или не давать показания против Макарова именно в его кабинете. Она так и не определилась в своих подозрениях, но в одном была уверена: Влад оказался возле банка неслучайно.

— Дарья Витальевна, — Полевой отставил в сторону пустую чашку, — ваши действия признаны оправданными в подобной ситуации. Редко какой мужчина не растеряется, когда все вокруг взрывается, горит, на асфальте кровь, раненые, убитые! Я не знаю таких случаев в нашей отечественной практике, по крайней мере за последние десять лет, чтобы женщина, никогда не имевшая дела с оружием, действовала столь умело при задержании особо опасного преступника. От лица сотрудников милиции и от себя лично приношу вам величайшую благодарность. Думаю, там, наверху, еще оценят ваш поступок по достоинству.

— Простите, Василий Иванович, — Даша прервала поток официального славословия, — но я не собиралась его задерживать, я хотела его пристрелить. Будь у меня в руках граната, я бы, не раздумывая, запузырила ему вслед. У меня в голове было абсолютно пусто, я ничего не видела и не слышала и ни о чем и ни о ком, кроме того, что Павла Аркадьевича убили, не думала.

Я тоже ничего не слышал из того, что вы мне только что сообщили, — улыбнулся Полевой. — Вас еще будут допрашивать в качестве свидетеля, поэтому, пожалуйста, никакой самодеятельности, только факты, одни факты, без этих душераздирающих подробностей и самоедства.

— Какие факты вы хотите узнать? — спросила Даша тихо. Кофе она выпила, но продолжала вертеть чашку в руках. Так ей было легче скрыть дрожь пальцев. — Кажется, я ничего не утаила при беседе с Вороховым и Корнеевым.

— Мне доложили, — сказал Полевой и посмотрел ей в глаза: — Насколько вы мне доверяете, Дарья Витальевна?

— Я не знаю, в чьи ворота вы играете, — Даша опустила взгляд. — Поверьте, я никому не хочу зла, но я должна вернуться домой живой и здоровой. У меня на руках мама и два сына. Я не представляю, на что они будут жить, если со мной что-то случится.

— С вами ничего не случится, если мы сумеем взять преступников по горячим следам. По оперативной информации, они уже приняли ряд мер, чтобы обезопасить себя, но у нас нет веских доказательств, чтобы задержать их. Прокурор не дает санкции на арест, и пока мы телимся, они могут парочку раз обогнуть земной шар в поисках убежища.

— По сути, я почти все сказала Корнееву и Ворохову, но… — Даша закусила губу и посмотрела на Полевого. — Если вы повязаны с «крылатыми»… Впрочем, мне плевать! Я всегда считала вас искренним и порядочным человеком, говорят, что вы не «крышуете» местную мафию и поэтому недавно чуть было не лишились своего поста. Но даже если вы стали умнее и подружились с Марьяшем…

Т-а-ак! — протянул Полевой и потер ладони. — Кажется, что-то выпало в осадок. Мы так и думали! Значит, Марьяш? Наверняка косвенно, на таком уровне принято загребать жар чужими руками. — Он улыбнулся. — Дарья Витальевна, успокойтесь! У нас есть уже подтвержденная информация о том, что на Свиридовского оказывалось неприкрытое давление, но вместе с тем никто не верил, что депутат Госдумы, светило отечественного бизнеса, джентльмен и меценат решится на столь варварскую расправу с конкурентом. В наше время есть множество достаточно законных способов решения проблем.

— Не могут быть законны способы отъема собственности у другого человека, — произнесла Даша сквозь зубы. — Это гнусно в любом случае.

— Вы абсолютно правы, я не совсем точно выразился. Они более лояльны, потому что не лишают человека жизни.

— Не лишают, согласна, но порой доводят человека до самоубийства, потому что в одночасье отбирают у него все, на чем строилась его жизнь: счастье, благополучие, мнение окружающих… — Даша покачала головой. — Это тот же грабеж, разбой, примитивная кража, только путем хитроумных, большей частью мошеннических операций.

— Свиридовский в этом плане тоже не ангел, и хотя он любил повторять, что действовал только чистыми руками, за ним тоже водились грешки, и не малые.

— Паша умер, и я не хочу его обсуждать! — сказала Даша гневно. — Теперь уже не имеет значения, каким образом он сколачивал свои капиталы. Теперь ему все равно, а за грехи он ответит сполна там, — она подняла палец вверх, — но марьяши должны отвечать здесь, и тоже сполна! Иначе нас окончательно поставят на колени и будут диктовать свои правила и писать свои законы.

— Успокойтесь, — сказал Полевой мягко. — Сами видите, крыльями я не оброс! Вот он весь перед вами! И прекрасно знаю, что Марьяшу я не удобен! Он уже звонил мне поутру, наводил мосты, но разговор не состоялся. Я проводил оперативное совещание и попросил перезвонить мне после обеда. Надеюсь, вам понятно, что я хочу побеседовать с вами до его звонка.

— Утром звонил? — переспросила Даша. — В Москве в это время ночь.

— В том-то и дело! — усмехнулся генерал. — По оперативной информации, его представитель срочно вылетел сегодня утром в Москву, вероятно, чтобы лично доложить обстановку.

— Макаров? — быстро спросила Даша. — Это Макаров личный представитель Марьяша?

— Владислав Андреевич? — удивился Полевой. — С чего вы взяли? Это Семен Борисович Райсман, известный юрист, а Макаров, что Макаров? Он заместитель директора посреднической фирмы «Гелиос», которая сотрудничает с «РуК», но и только. Экспортные операции… Мы проверили.

— Выходит, «Гелиос» не принадлежит Марьяшу? — Даша с изумлением уставилась на Полевого. — Но Владислав Андреевич сам… Впрочем, что я говорю? Вы не можете отрицать, что Макарова и Марьяша нередко видели вместе.

— По нашей информации, Макаров частенько выполнял поручения Марьяша и Райсмана, но, как он сам говорил, из чисто дружеских побуждений. Сами знаете, дочка Райсмана замужем за старшим сыном Макарова. Семен же Борисович помогал устроить его младшего учиться в МГУ.

— Понятно! — Даша наконец поставила чашку на стол. — Вернее, совсем непонятно.

— Дарья Витальевна, кажется, наш разговор ушел в другое русло? — Полевой бросил быстрый взгляд на часы. — И все-таки объясните, почему вдруг всплыла фамилия Макарова?

Даша глянула на генерала исподлобья. Помедлила мгновение и решительно, словно ступила с мостков в холодную воду, сказала:

— Я видела Макарова рядом с банком в момент покушения.

— Этого не может быть! — Полевой вмиг подтянулся. Лицо его помрачнело. — Этого просто не может быть, Дарья Витальевна! За день до покушения на Павла Аркадьевича Владислав Андреевич улетел в Москву. В аэропорт его, мне это доподлинно известно, отвозил Михаил Гусев. Так получилось, что в тот же день мы с женой провожали дочь. Она поехала отдыхать на Кипр. И Макаров пообещал присмотреть за ней. Она у нас впервые летела одна. Владислав Андреевич и Наташа вместе прошли через виповский зал. После Наташа звонила мне, Владислав Андреевич довез ее из Домодедова до гостиницы.

— Он мог вернуться. Из Москвы летит пропасть самолетов, и прямые, и транзитные рейсы.

— Не понимаю, зачем вам это? — сказал Полевой и холодно посмотрел на нее. — Какие у вас мотивы?

— Вы хотите сказать, что я наговариваю на Макарова? — сказала Даша тихо, с трудом скрывая бешенство. — Вы подозреваете какие-то личные мотивы? Вы считаете, что я решила свести счеты? Отомстить? Простите, но я не настолько низко пала, чтобы подводить Владислава Андреевича под монастырь подобными способами. Я себя уважаю, генерал! И если вы мне не верите, то увольте меня от вопросов! Больше я вам ничего не скажу!

— Хорошо, — Полевой поднялся с кресла и подошел к столу. Нажал кнопку внутренней связи и приказал: — Ворохова ко мне!

Ворохов незамедлительно вырос на пороге.

— Немедленно проверь, вернулся ли Макаров в Краснокаменск в день покушения на Свиридовского? Каким рейсом, где остановился, находится ли сейчас в городе? Если успел улететь, то когда и куда именно! Повторяю, узнать и доложить мне немедленно! — рыкнул Полевой на начальника убойного отдела, и тот вылетел из кабинета.

Генерал снова вернулся в свое кресло и строго посмотрел на Дашу.

— Рассказывайте, мы и так слишком долго толчем воду в ступе!

— Видите ли, Василий Иванович, я не сразу поняла, в чем дело. Его джип мчался прямо на меня в тот момент, когда я расстреляла все патроны. Он чуть не сбил меня и буквально в последний момент свернул в сторону и ушел в боковой переулок. Еще тогда меня поразило, что он не погнался за «Жигулями». Догнать их на его джипе было плевым делом, но он рванул в противоположную сторону.

— Так вы его видели в джипе? Как вы сумели его разглядеть в такой суматохе? Может, вам показалось?

Нет, — сказала Даша упрямо, — не показалось! Я его видела почти так же близко, как сейчас вижу вас. Он едва не сбил меня и, говорю, только в последний момент свернул в сторону. Мы можем выехать с вами к банку, и я покажу, где он сбил ограждение и проехал по газону. Ограждение вряд ли привели в порядок, следы должны остаться.

— И все-таки, что вас более всего насторожило? То, что он оказался на месте покушения, или то, что чуть не сбил вас, или что поспешил скрыться?

— Первая мысль, которая пришла мне в голову: он же милиционер! А потом уже все остальное.

— Да, вполне резонно, ведь он явно был свидетелем покушения. И его показания, как профессионала, оказались бы очень кстати. Но он поспешил скрыться с места происшествия, и поэтому его поведение даже неискушенного человека наталкивает на мысль, что он не хотел, чтобы его заметили. Однако я не думаю, что он думал расправиться с вами. Вы оказались на его пути случайно.

— Дай-то бог, — вздохнула Даша, — но что-то мне подсказывает, Макаров в последнюю секунду просто узнал меня и вывернул руль. Или рука не поднялась прихлопнуть меня. — Она подняла на Полевого взгляд. — Да, иногда мне хотелось отомстить ему, мелко, по-женски, но я так и не смогла позволить себе стать по-бабьи мелочной.

— Дарья Витальевна, — Полевой задумчиво посмотрел на нее, — еще один вопрос. Конечно, Павел Аркадьевич мог вам не сказать… Но все же… — генерал замялся на мгновение. — Есть определенная информация, и у нас имеются все основания доверять ей. Незадолго до гибели Свиридовский встречался с Райсманом и велел своему человеку из службы безопасности негласно записать этот разговор. Его поручение выполнили. Микрокассету вручили Павлу Аркадьевичу, но в его сейфе ее не оказалось Никто не знает, что это был за разговор, однако Райсман вылетел из кабинета, как камень из рогатки. Этому есть несколько свидетелей.

— Василий Иванович, суток не прошло! Когда вы успели столько накопать? — изумилась Даша. — Такое впечатление, что вы не первый день работаете по связям Свиридовского?

— Как сказать, как сказать… — генерал усмехнулся. — Служба такая! — И снова жестко посмотрел на Дашу. — Рассказывал он вам что-то подобное? Вы же были, наверно, самым близким ему человеком? Он мог сообщить вам какие-то детали.

— Вы считаете, что именно ссора с Райсманом послужила поводом для покушения?

— Даша, — неожиданно ласково сказал Полевой, — не уходи от ответа. Ни у тебя, ни у меня нет времени для раздумий. Говори, что знаешь!

— Хорошо, — она приняла решение, хотя не думала, что оно было лучшим в ее жизни. — Паша действительно отдал мне микрокассету с записью разговора, как он выразился, с «засланцем Марьяша», но фамилию не назвал. И он мне жаловался, что люди Марьяша очень жестко давят на него. Еще сказал о том, что вызов в банк — это сигнал, что Марьяш пошел в атаку. Это все, клянусь детьми, больше я ничего не знаю.

— Где кассета?

— Я успела передать сумочку Алексею, который был рядом со мной сразу после покушения, и просила сохранить ее. Я не знаю ничего о нем, кроме того, что он полковник и служит в МЧС.

— Это Щеглов, заместитель начальника управления. Его уже нашли и допросили, но он ничего не сказал о сумочке.

— Василий Иванович, помимо кассеты, там есть еще дискета с адресами зарубежных банков и номерами счетов. Они открыты на имя Пашиной жены и его дочерей. А один из них, по его словам, на мое имя. Вы понимаете? Мне понадобятся деньги на музей Арефьева. К тому же я успела сказать Лиле о том, что есть такая дискета.

— Мне не нужна ваша дискета, но мы ее тоже посмотрим, нет ли там другой информации. Согласитесь, это необходимо. После дискету вам вернут, даю слово, в материалах дела она фигурировать не будет.

— Спасибо, — сказала Даша, — только я не знаю номер телефона Щеглова. Назовите его, и я попрошу Алексея отдать мою сумочку вашим оперативникам.

— Вот это совсем другое дело! — Генерал вскочил на ноги. — С этого и надо было начинать!

— Это и надо было сразу спрашивать, — пробурчала Даша и откинулась головой на спинку кресла. С нее словно свалился многопудовый груз, который гнул ее к земле, лежал неподъемной тяжестью на душе. Ей стало легче дышать, и в глазах прояснилось. Возможно, так всегда бывает, когда осмелишься переступить через собственный страх и опасения, пускай и обоснованные. Но она уже перешла Рубикон и вернуться назад не посмеет.

— Щеглов, — протянул ей трубку Полевой.

— Алексей, это я, Дарья Витальевна! Вы меня узнали?

— Да, да, узнал! — закричал он в трубку. — Я знаю, вас задержали, но Василий Иванович…

— Я у него в кабинете, — прервала Даша Алексея, — простите, у меня сейчас нет времени, но я вам позвоню, обязательно позвоню.

— Я буду очень ждать, очень, — Алексей слегка понизил голос, — в любое время дня и ночи.

— Спасибо, — сказала Даша тоже тихо и мягко, — но сейчас я звоню вам по поводу сумочки. Нужно, чтобы вы отдали ее оперативникам. Это срочно, очень срочно!

— Понимаю, — сказал Алексей глухо, — кто подъедет? Я должен знать фамилию.

— Кто подъедет к Щеглову за сумочкой? — Даша посмотрела на генерала.

— Корнеев, — быстро ответил тот, — начальник уголовного розыска. Они знакомы.

— Подъедет полковник Корнеев, — сообщила Даша в трубку. — Это очень важно, Алексей. И если сумочка у вас не с собой…

— Ваша сумочка у меня в сейфе. С момента покушения на Павла Аркадьевича я еще не был дома. Нам ведь тоже работы хватило! — И быстро, чтобы она не успела попрощаться, спросил: — Как вы? Вас держат в изоляторе? Чем я могу помочь?

Все обошлось, меня отпустили, — ответила она, и тоже быстро, — давайте прощаться, я говорю со служебного телефона.

— До свидания, — сказал он, — пообещайте мне позвонить немедленно, как только останетесь одна.

— Немедленно не обещаю, но позвоню, как только получится, — Даша вернула трубку генералу. — Все в порядке! Сумочка у него в сейфе.

* * *

Еще три часа продолжались Дашины мучения. Содержимым ее сумочки занимались оперативники, затем ее повезли к банку, где Даше пришлось подробно показывать и рассказывать, как ее чуть было не сбили «Жигули» преступников, откуда появился и с какого приблизительно места киллер стрелял в Пашин джип из гранатомета. И где Влад едва не раздавил ее своим джипом. Порушенное ограждение до сих пор не восстановили, да и само место взрыва по-прежнему охранялось расставленными по периметру рогатками. Там, где упал Паша, лежали букеты живых цветов. Их было очень много, очень. Даша вдруг вспомнила тот букет, который Павел купил на могилу Дмитрия Олеговича. Кто бы мог подумать, что через день цветы положат на то место, где самого Пашу настигнет подлый удар в спину?

Даша попросила Ворохова купить в ближнем киоске розы, но, по словам продавца, их разобрали с утра, а новые не успевали завозить. Их тут же раскупали люди, приходившие почтить Пашину память. Так что на Дашину долю остались только хризантемы. Полковник принес их целую охапку, штук двадцать, не меньше, белых и крупных. Даша тоже положила их на асфальт, но чуть в стороне, чтобы не затерялись среди других цветов. И долго стояла над ними. Ни следователь прокуратуры, ни оперативники не посмели поторопить ее, хотя она на добрых полчаса задержала всю следственно-оперативную группу. Ребята покорно дожидались ее у машины, а Даша никак не могла найти в себе силы, чтобы отвести взгляд от черного пятна на асфальте — здесь вчера расстреляли и сожгли ее любовь.

В машине, а потом и в кабинете генерала она вела себя как сомнамбула, потому что страшно хотела спать, и пока ее показания оформляли документально, держалась только на кофе и на нервах. Когда же то и другое иссякло, ее наконец отпустили. Дискету, как и обещал Полевой, Даше вернули, причем просмотрели в ее присутствии. Ничего нового, кроме того, что она сообщила, не обнаружили, но посоветовали сделать несколько копий, на всякий случай: если дискета полетит, тогда информация будет утеряна навсегда. Даша знала это и без советов мудрых милиционеров и планировала сделать это немедленно, в первом же компьютерном клубе.

Все же ее мучения на этом не закончились. Даша никогда не считала себя наивной, но события последних дней несколько притупили ее реакцию, поэтому сообщение о том, что у подъезда УВД писательницу Княгичеву поджидает толпа газетчиков и телевизионщиков, застало ее врасплох.

— Кто известил прессу, что я здесь? — спросила она Полевого. — Или их пригласили специально?

Тот недовольно поморщился.

— Пресса, Дарья Витальевна, как тот чирей на заднице, всегда появляется неожиданно и некстати. Я думаю, вам не следует уходить дворами. Сия свора тотчас об этом прознает и столько грязных версий выстроит! Поэтом придется потерпеть и ответить на некоторые вопросы. — Полевой усмехнулся. — Не мне вас учить, как отвечать. Главное, не навредите себе и следствию.

— Постараюсь, — вздохнула Даша. — Мне действительно не привыкать!

— Вас отвезут в гостиницу, Дарья Витальевна! Сегодня, пожалуй, вам не стоит выходить из номера. Запритесь и никого не принимайте. Охрану предупредят. Без вашего разрешения к вам никого не пропустят. Но в случае чего звоните прямо в 02, там тоже будут предупреждены и моментально вышлют наряд.

Надеюсь, до этого не дойдет! — улыбнулась Даша. — Я нырну сначала в ванну и сразу же в постель. Если вам потребуется позвонить, то не раньше семи-восьми вечера. Я просто отключу телефон.

— Хорошо, ключ оставьте на всякий случай в замке и закройтесь на задвижку, если такая имеется.

— Вы считаете, что я кому-то интересна? — осторожно спросила Даша. — Я ведь уже сообщила вам все, что знала, так что убивать меня не имеет смысла. Постращать? Но после того, что я пережила, мне уже ничего не страшно!

— Да, забыл вам сказать, — сказал Полевой. — Пистолет Свиридовского нашел и сдал сегодня утром в прокуратуру водитель одной из машин, что стояла напротив банка. Это действительно «ПМ» Павла Аркадьевича. И пули, что ранили киллера, как показала экспертиза, были выпущены из него. Но удивительно: на нем нет ни одного вашего пальчика, Дарья Витальевна, равно как и самого Павла Аркадьевича. Только отпечатки пальцев того гражданина, который обнаружил пистолет. Удивительно, не правда ли?

— Чего в нашей жизни не бывает! — усмехнулась Даша. — Или вам хочется узнать, как они исчезли? Отвечаю: понятия не имею!

— Да мы рады и тому, что ствол не затерялся, — вздохнул Полевой, — а то достался бы какой-нибудь шантрапе… — Он пожал ей руку. — С богом, Дарья Витальевна! Всем надо пережить эти дни и сделать все, чтобы законопатить на зону не только убийцу, но и тех, кто его нанял.

— И тех, кто их вдохновил! — уточнила Даша и добавила: — Если только вы до них доберетесь! Мечтать не вредно, и вам, и нам!

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! — улыбнулся в ответ генерал.

Даша не удержалась, съязвила:

— Надеетесь шлепнуть «руки-крылья»? Чтобы завтра вам вставили мотор в одно место? И полетите вы тогда, товарищ генерал-майор, со своего кресла на бреющем, как «кукурузник» над Мелитополем.

На все воля твоя, господи! — перекрестился главный милиционер края и тут же весело подмигнул ей: — Всех не снимут, брюхо лопнет!

В этот момент зазвонил телефон, Полевой взял трубку.

— Что? — он выразительно посмотрел на Дашу. — Прибыл в Новосибирск? Утренним рейсом? Чудесно! — и отключился.

— Я была права? — усмехнулась Даша. — От Новосибирска до Краснокаменска два часа езды.

— Н-да! — произнес задумчиво Полевой. — Надеюсь, этот разговор вы не слышали, поэтому не стоит выстраивать версии. А то знаю я вас, романистов! Сунете голову в навозную кучу, а разгребать нам придется. Никаких личных сысков, Дарья Витальевна! Я вас предупреждаю!

— Не надо меня предупреждать, — ответила Даша устало, — я уже видела, что происходит, когда не прислушиваются к доводам разума. — И склонила голову. — Позвольте попрощаться. Если что-то потребуется, вы знаете, где меня искать. Я не уеду из города до тех пор, пока не закончится следствие.

— Прекрасно, — покачал головой генерал, — но расследование может длиться не один месяц.

— Прекрасно, — в тон ему ответила Даша, — будет повод дождаться здесь весны. Поживу пока в доме Дмитрия Олеговича. У меня здесь много дел…

В сопровождении двух оперативников, один из них был тот самый капитан Дементьев, который задержал ее в больнице, Даша вышла из здания УВД.

Было ветрено, но тепло. Грязные сугробы, серые дома, растрепанные деревья… Вдали, над плоскими крышами многоэтажек, взметнулись позолоченные купола собора, над которыми, оглушительно каркая, кружились вороны.

Толпа газетчиков и телевизионщиков оказалась более внушительной, чем она ожидала. С высоты крыльца Даша быстро вгляделась в их лица — ни одного знакомого. Она усмехнулась про себя. Молодая поросль, которая только-только прошла или проходит «курс молодого бойца». Эти будут рвать безжалостно, но они еще не знают, что на их молочные резцы есть ее клыки, усиленные заграничной металлокерамикой.

Галдящую и возбужденную долгим ожиданием прессу заблаговременно оттеснили за металлическое ограждение, которое дублировали несколько бравых ребят из ОМОНа. Даша поморщилась. Четыре бойца, четыре дубинки! Ну, это слишком! Зачем потребовалось вызывать ненужный ажиотаж? Эта гомонящая свора непременно за такой подарок уцепится, акцентирует его и растиражирует по всей России.

Даша вздохнула. Что ж, ей не привыкать быть героиней скандальных хроник! Но как бы ей ни хотелось заткнуть прессе рот, чтобы в эти скорбные дни не полоскали в помойном ушате Пашино имя, не стряпали бы грязные куличики сплетен по поводу их отношений, она понимала и готова была к этому изначально, что подлых инсинуаций, публикаций и комментариев не избежать. Такова суть постсоветского менталитета — черпать силы и отбирать последнее, вплоть до надежды, у людей, стоящих на краю пропасти.

Ей тоже слишком часто кричали вслед: «Порви ее! Порви!», чтобы она могла надеяться на сострадание и понимание, а про жалость в этой среде и вовсе забыли. А ведь жалость издревле была на Руси синонимом любви. «Жалеет, значит, любит!»…

Она мысленно перекрестилась и шагнула навстречу стае молодых стервятников, возбужденных запахом крови и сплетен.

Глава 21

Вернувшись в номер, Даша первым делом отключила телефон и задернула тяжелые шторы на окнах. Но, проснувшись по старой журналистской привычке в назначенное для побудки время: 18.30, и ни минутой позже, позволила себе немного поваляться в постели. В номере было так тихо и темно, что она ощутила себя замурованной в саркофаге и включила настенное бра в изголовье. Будильник на прикроватной тумбочке подтвердил, что до выхода в эфир информационной программы осталось еще двадцать минут. Даша непременно хотела посмотреть местные новости. Она не сомневалась, что сумела достойно осадить журналистскую братию, но прекрасно понимала, что изрядно их разозлила. И теперь следовало ждать ответной и, бесспорно, адекватной реакции.

Она закрыла глаза и, чтобы отогнать от себя жуткие видения, вспомнила, как она впервые встретилась с Павлом девять лет назад. Ей было чуть за тридцать, ему не хватало двух лет до сорока. Почему она тогда отвергла его любовь, ведь все было ясно с первой секунды их встречи? Господи, как он хотел ей понравиться, а она была строга и неприступна, потому что была замужней дамой с двумя детьми и известной в городе журналисткой. Многие тогда подбивали под нее клинья, но она не позволяла себе даже легкого флирта, потому что впереди у нее была цель, известная только ей одной. И к ней она шла, невзирая на рыскающих в округе волков: соблазны красивой жизни, быстрые деньги, которые новоявленные богатеи предлагали ей в обмен на постель.

Пашу тогда она не восприняла серьезно. Ей казалось, что он ничем не отличается от тех тупых братков с золотыми цепями на могучих шеях, бритыми черепами и волосатыми, унизанными кольцами пальцами. Конечно, она выдала на-гора цикл удачных и смелых по тем временам статей о нем и его бизнесе, о Паше в крае узнали, заговорили. Но Даша никогда не считала, что ее публикации в газете послужили Павлу трамплином, к тому времени он уже во многом преуспел. Однако она сумела показать его истинные человеческие качества, которые в начале девяностых усиленно загоняли под лавку, и это наверняка помогло ему выиграть выборы в краевую Думу.

Депутатом Паша оказался вовсе даже не плохим — обязательным в своих обещаниях и внимательным к избирателям. К тому же он почувствовал вкус к меценатству, к чему его опять же подтолкнула Даша, познакомив с Арефьевым и Олялей. Занявшись благотворительностью, Лайнер набрал себе гораздо больше очков у избирателей, чем тогда, когда скупал все подряд: заводы, фабрики, банки, шахты, леспромхозы, прииски и теплоходы. Правда, не в Дашиных силах было остановить поток проходимцев, желавших вытянуть у него деньги на разные сомнительные мероприятия.

Так, однажды Лайнер похвастался, что выделил приличную сумму в долларах на организацию конгресса жонглеров Сибири и Дальнего Востока. В другой раз купился на пылкие речи явного шизофреника, обнаружившего буддистскую Шамбалу в окрестностях Краснокаменска, и оплатил расходы на экспедицию. Когда Паша показал ей смету, Даша чуть не упала со стула от смеха: в списке необходимого оборудования значились микроволновая печь, японский телевизор и женская дубленка. А Паша подмахнул бумагу не глядя и, кажется, не слишком расстроился из-за подобного казуса. Просто он умел держать удар и не показывал, как ему тяжело, даже тогда, когда ему действительно было очень и очень больно.

Деньги эти исчезали в карманах «подвижников» навсегда, но на смену им приходили все новые и новые мошенники, пока Даша не уговорила Павла создать благотворительный фонд и экспертный совет при нем, который оградил его пожертвования от жуликоватых попрошаек всех мастей и направил их тем, кто в этой помощи по-настоящему нуждался.

Да, она чувствовала свою власть над этим сильным и красивым человеком. Ей нравились его преданность, искренность и даже бесшабашность, но она где-то прочитала, что чересчур пылкая любовь очень быстро и печально заканчивается. В то время она слишком доверяла чужому опыту и лишь недавно поняла, что человек учится только на собственных ошибках, на собственных потерях и неудачах. И почему она не ответила на Пашину любовь, почему прошла мимо? Ведь все у нее было плохо с Богатыревым! Он дико ревновал ее, отслеживал каждый шаг и каждую встречу, требовал детальных отчетов о всякой минуте, проведенной вне дома. Ненавидел ее друзей, глумился над первыми рассказами, которые Арефьев напечатал в местном литературном альманахе, рылся в ее бумагах и уничтожал стихи, в которых находил хотя бы слабый намек на любовь…

Она бы ушла от него, но куда? С двумя детьми в мамину однокомнатную квартиру? Зарплата и гонорары, которые выплачивали в газете раз в три-четыре месяца, не позволяли ей снимать жилье, и Даша вынуждена была терпеть… А Пашу оттолкнула еще и потому, что не хотела, чтобы ее обвинили в корысти…

Потом в Краснокаменске появился Макаров. И она забыла о своих принципах, даже Богатырева перестала бояться, потому что влюбилась с первого взгляда, с первого мгновения их знакомства. Даша брала у Влада первое его интервью в должности начальника краевого управления милиции и после не могла себе объяснить, что произошло между ними, почему она столь безоглядно бросилась в этот омут изначально обреченных отношений?

Ведь Паша и чище был, и светлее, но Даша не прощала ему ошибок, а Макаров в мгновение ока заслонил ей свет, и она перестала замечать все и вся вокруг, вернее, не хотела замечать. Это было непозволительным, почти преступным проколом для журналиста, но она впервые ощутила себя женщиной и не обращала внимания на тревожные звоночки, чьи трели порой резали уши, а она привычно зажимала их ладонями…

В памяти вдруг всплыли стихи. Даша написала их в юности и совсем забыла о них. Но только сейчас поняла, что именно эти робкие строки определили ее движение по жизни…

Не вечно все… И мы когда-нибудь

Становимся объектом для сочувствий.

И невозможно в завтра заглянуть,

Убрать с души тяжелый груз предчувствий.

Вся жизнь — случайностей нелепая игра,

Но понимаешь это слишком поздно,

Когда сегодня превратилось во вчера,

А завтра превращается в сегодня…

Даша дотронулась губами до Пашиного кольца, затем сняла его и надела на левую руку. Вот и снова овдовела! Овдовела, не успев стать женой! Спазм сдавил горло, и она уткнулась лицом в подушку. Первый раз за последние сутки она плакала, не сдерживая себя и не стыдясь этих слез. И хотя стены гостиницы были выложены на совесть и звуков не пропускали, Даша вцепилась зубами в наволочку, чтобы не закричать во весь голос, не впасть в истерику. Не в ее силах вернуть Пашу, не вернуть ей счастья взаимной любви, которое она испытала впервые в жизни, поэтому следовало привыкать существовать по-новому, без Паши и без любви…

Проплакавшись, она встала и босиком прошлепала к холодильнику. Глотнула прямо из бутылки минеральной воды, потом вернулась к кровати и достала из-под подушки фляжку с коньяком, но тотчас про нее забыла, потому что взгляд упал на светящийся циферблат будильника. Чуть не прозевала! Вот-вот начнется информационная программа «Пунктум Эс» [5], крайне вздорная и самая скандальная в городе. Правда, иногда в рассуждениях ее комментаторов проглядывал некий смысл, но главной заслугой «Пунктика» оставалась полная осведомленность о всех гуляющих по краю и Краснокаменску сплетнях, слухах и домыслах.

Даша схватила пульт, включила нужный канал и все же опоздала. Молоденький диктор «PS» восторженно вещал с экрана:

— …не сходит с экранов и первых полос газет. Убийство известного в крае промышленника Павла Свиридовского породило массу слухов, которые никто из официальных лиц не спешит опровергать или комментировать. Например, начальник краевой милиции генерал-майор Василий Полевой заявил, что в интересах следствия не собирается делиться информацией, которая имеется в руках правоохранительных органов, о заказчиках и организаторах убийства. И никак не прокомментировал вопрос нашего корреспондента на пресс-конференции в краевой администрации о том, не является ли убийство самого богатого человека края сигналом к новому этапу передела собственности в нашем регионе. Отказался он ответить и на следующий вопрос: правда ли, что кто-то из местных тузов был крайне заинтересован в том, чтобы убрать Свиридовского со своего пути?..

— Вот придурки малолетние! — выругалась Даша. — Кто же им такое сообщит? Может, еще фамилию, имя, отчество назвать… — Она легла поперек кровати и пристроила подушку под грудью. Даша прекрасно знала, что, как и в какой пропорции будет подано, и все ж ей хотелось проверить, попадет ли она в яблочко?

На экране тем временем появился неизвестный ей комментатор, затем аналитик какого-то центра социальных исследований, следом депутат местного законодательного собрания, потом еще кто-то… Даша просто потеряла интерес к передаче, так как ничего нового, кроме общих фраз, потока междометий и обвинений в адрес милиции и прокуратуры, с экрана не прозвучало. Впрочем, все ее догадки подтвердились. Край пребывал в растерянности и в печали, а милиция и прокуратура хранили гордое молчание и терпеливо сносили нападки прессы. Но Даша по себе знала, какая поистине титаническая работа уже проведена и сколь много удалось выяснить. Получив подтверждение своим прогнозам, ей оставалось ждать, когда доберутся до нее. Даша не без оснований подозревала, что этот лакомый кусочек авторы программы оставили на десерт.

И дождалась! Мило улыбнувшись, ведущий «Пунктика» представил еще одного желающего внести свою лепту в волну грязных слушков и пересудов, роящихся вокруг Пашиной гибели. Этого волчонка она знала. Женечка Рогалев, или Рогулька, как между собой называли его коллеги. Он начинал в той же газете, где до недавнего времени работала Даша, и славился тем, что очень любил поиграть в «воинушку». Этакий искатель острых тем и жгучих ощущений, драматических ситуаций и прочего экстрима. Из тех юных «дарований», которым хоть плюй в глаза, скажут: «Божья роса!» Даша усмехнулась. Оказывается, Женечка перебрался на «Punctum S» и, верно, нашел то, что искал, потому что выглядел сытым и умытым. Начал он с того, что и следовало ожидать:

— Как мы уже сообщали своим телезрителям, в момент гибели рядом с Павлом Аркадьевичем Свиридовским оказалась известный автор «мыльных» романов, до недавнего времени жительница Краснокаменска, Дарья Богатырева, известная своим читателям под вычурным псевдонимом Княгичева, — Женечка сообразно своему имиджу борца за справедливость сразу пошел с козырей…

— Та-ак, «мыльные» романы и вычурный псевдоним. — Даша села и подложила подушку под спину. Рогулька показал свои клычки! В принципе ей было наплевать на сарказм юного поколения, когда-то Арефьев посоветовал ей не читать ни хвалебные оды в свой адрес, ни критические раздолбай. «Живи своим умом!» — говорил он, слегка посмеиваясь, после того как она в очередной раз разрыдалась в его кабинете из-за разноса, который ей устроили в местной прессе. Ее новую книгу обозвали «грязной пеной на гребне литературной волны». После именно этот роман получил престижную премию, разошелся многотысячными тиражами и был даже экранизирован. Только те, кто столь гнусно о нем отзывался и прочил быстрый провал, и не подумали извиниться. И, по слухам, остались крайне недовольны, когда Даша не пригласила их на банкет по случаю получения еще одной; не менее престижной премии, но теперь уже за другую книгу, которую местные критики и вовсе обошли молчанием.

Даша прислушалась. Женечка с самым важным видом вещал:

— …стреляла в киллера из пистолета, но «ПМ» тотчас неизвестно куда исчез. По-моему, это обычный милицейский приемчик, чтобы отмазать Богатыреву. Известно, что, будучи журналисткой, она всячески заигрывала с милицией, выдавала хвалебные статьи в то время, когда в стенах органов внутренних дел творился форменный беспредел. Возможно, Богатырева старалась еще и потому обелить милицию, что ее, как доподлинно известно, связывали близкие отношения с генералом Макаровым — тем самым «варягом» из Нижнего Новгорода, который три года заправлял краевым УВД, а после целого ряда скандалов благополучно перебрался в Москву на более высокую должность…

— Нет, не придурки! — мрачно констатировала Даша. — Суки, самые настоящие, последнего разбора суки!

В этот момент на экране пошли кадры, на которых она выходила из здания УВД и спускалась с крыльца в объятия местной прессы — растрепанная, без шапки, в замызганном пуховике. Понятное дело, все это показали крупным планом, особенно царапину на щеке. Даша напряглась, сжала кулаки, но на экране снова возник Женечка.

— …сегодня Дарью Богатыреву выпустили на свободу, — с важным, немного загадочным видом вещал Рогалев в объектив телекамеры. От напряжения его глаза слегка косили. — Прокурор не дал согласия на возбуждение уголовного дела, но отказался комментировать свои действия. Возможно, и здесь происходят какие-то закулисные игры? Как получилось, что пистолет оказался в руках у Богатыревой в тот момент, когда киллер выстрелил в Свиридовского? Именно у нее, а не у кого-то другого? И тут же мгновенно исчез. Что это, очередная инсценировка? Как могла женщина, никогда не имевшая дела с боевым оружием, завалить матерого бандюгана? Причем ни один выстрел не прошел мимо цели! Нет, что-то здесь не так. Скорее всего, в киллера стрелял кто-то другой, вполне возможно, снайпер, выполнявший приказ тех, кто заказал Свиридовского, желавших, как частенько бывает в подобных случаях, избавиться от лишнего свидетеля. Но милиция никак не реагирует на такую версию. Или прикрывает кого-то? Тогда понятно, почему им выгодно держать в героинях Богатыреву! Но почему именно Богатыреву? Какова ее роль в этом грязном деле? — Женечка заглянул в лежащую перед ним бумагу. — Конечно, мы не можем подвергнуть сомнению заверения милицейских и прокурорских начальников, скрывающих от журналистов всяческую информацию о ходе расследования по уголовному делу об убийстве Павла Свиридовского. Это их право! Мы понимаем, милиция и прокуратура опасаются спугнуть убийц, но мы обещаем своим телезрителям провести независимое расследование. И непременно расскажем о нем, как только появятся первые результаты…

Даша представила в этот момент лицо Полевого и не удержалась, усмехнулась. Порви их, генерал, порви, хотя бы мысленно, наяву законы не позволят!

А молодой говорун все больше и больше воодушевлялся, многозначительно надувал щеки, заводил глаза в небо и морщил покрытый юношескими прыщами лоб. Он явно косил под известного комментатора, пытался казаться невозмутимым и уверенным, точно так же задирал подбородок, иронически кривил губы, нервно переводил дыхание, но глаза выдавали прямо-таки щенячий восторг от чувства собственной значимости. Мальчик явно переигрывал, и Даше стало скучно. Ее схватку с прессой, видимо, решили не показывать, тем более что именно корреспондента этой программы она отбрила, как ей тогда казалось, удачнее всех. Но теперь она поняла, что все-таки непозволительно и явно дернулась, подставив спину для удара…

— Дарья Витальевна, как получилось, что вы оказались на площади в момент взрыва? Говорят, вы приехали водной машине со Свиридовским? — Мордатый, атлетически сложенный молодой человек трусил рядом с ней, стараясь подпихнуть к ее лицу микрофон, который она упорно отводила рукой. Конечно, он был сильнее и крупнее тех субтильных девиц и худых юнцов с покрасневшими носами из телекомпаний-конкурентов. И в несколько раз нахальнее. И Даша, которая дала себе слово не вредничать и терпеливо снести новый допрос, не выдержала:

— Да, вы правы, я подъехала к банку на машине Павла Аркадьевича. Да, мы были близки с ним, потому что я его любила. Тебе этого не понять! Ты ради баксов готов станцевать на могилах канкан с голой задницей. Учти, когда-нибудь его станцуют и на твоих костях. Палка, голубь мой, всегда о двух концах!..

Да-а! Будь эти сопляки умнее и опытнее, они тотчас отыграли бы этот мяч, но в «PS» схватку с прессой так и не показали, а другие каналы ей были неинтересны.

Даша выключила телевизор. Домыслы Женечки ее волновали мало, гораздо важнее, что думал по этому поводу Оляля, единственный оставшийся в Краснокаменске по-настоящему близкий ей человек. Гусевым она не собиралась звонить. Почему-то ей было неприятно вспоминать о них, хотя с Татьяной они расстались по-доброму и Даша даже выполнила ее просьбу и выпросила деньги у Паши. Другое дело, выплатят ли их теперь, потому что Павел не успел отдать ни устного, ни письменного распоряжения.

Даша пару секунд еще сомневалась по поводу своего решения, потом покачала головой. Нет, все-таки не стоит звонить Гусевым. Вдруг, не дай бог, она не сдержится и выдаст им на полную катушку все, что думает по поводу Макарова и его маневров? И спугнет его! По правде, она нисколько не кривила душой, когда говорила Полевому, что не собирается мстить господину Пистолетову. И совсем не думала, что мотивом для убийства могла оказаться примитивная ревность. Хотя прокурор выдвигал и такую версию, равно как и ту, что Павла могла заказать Лилька.

Конечно, с Дашей этими соображениями не делились, но она их вычислила по тем вопросам, которые ей настойчиво задавали оперативники и следователи прокуратуры. Слишком мелко это было и потому невероятно! Не мог Влад опуститься до сведения личных счетов, причем столь жестоким способом. Впрочем, у Лильки, насколько ее узнала Даша, тоже вряд ли хватило бы мозгов организовать с подобным размахом убийство собственного мужа.

Даша вздохнула. Даже после этого ужаса она подыскивает Владу оправдания. Человеку, который уже дважды уничтожил ее любовь! Она почувствовала, что сейчас опять разревется, поэтому решительно привстала на колени и потянулась к телефонному аппарату. Мысленно она укорила себя за эгоизм: нужно было неотложно, сразу по возвращении в номер позвонить Оляле. Нечестно и некрасиво с ее стороны тотчас завалиться в постель и забыть о тех, кто беспокоится о ней. Ведь Гриша, верно, не знает, что ее освободили. Ну а если смотрит телевизор и в курсе происходящего, то почему тогда сам не позвонит и ничего не скажет по поводу этого идиотизма?

Она набрала номер, и Гриша мгновенно взял трубку.

— Дашка, — закричал он обрадованно, — ты из тюрьмы звонишь?

— Само собой, — засмеялась она, — откуда еще может звонить личность с очень темным прошлым и настоящим? Хочешь, приезжай, вместе тюремной баланды похлебаем!

— Все шутишь? — Гриша вздохнул с облегчением. — Мне Манька сообщил, что тебя освободили, а я звоню, звоню, никто не отвечает, думаю, не стряслось ли чего?

— Да я только что телефон включила, спала как убитая.

— Пашу послезавтра будут хоронить, — глухо произнес Оляля, — я Зайцеву звонил, — и добавил: — Господи, Дашка, раззява, как тебе в голову пришло выйти из машины? Ведь вы могли на пару сгореть!

— Бог миловал, — произнесла Даша сдавленно и попросила: — Не надо, Гриша, я сейчас разревусь!

— Не вой! — строго сказал он. — Слезами горю не поможешь.

— Но как это пережить, скажи? Сначала Дмитрий Олегович, потом Паша! — Она не сдержалась и все-таки заплакала. — Ты смотрел этот бред по телевизору? Им же нет никакого дела до чужого горя!

— А ты что-то другое ожидала? — удивился Гриша. — Ты думала, к тебе в очередь будут стоять с соболезнованиями? Да им же такая удача выпала на Паше потоптаться и по роже не схлопотать! И тебя попутно потопчут! Двух таких защитников лишилась! Непременно потопчут! Только не смей реветь! Тебе еще о-го-го сколько сил понадобится.

— Гриша, ты не понял, Паши нет и никогда больше не будет. Он славный, замечательный! А я гнала его, ругала! И только теперь поняла, как меня судьба наказала! За что только? Скажи, за что?

— Дашка, не вой, еще раз тебе говорю! Что теперь толку слезы лить, раньше надо было думать!

— Гриша, родной мой, приезжай! — взмолилась Даша и зарыдала уже в голос. — Мне плохо, я не могу одна!

— Тьфу на тебя! — рассердился Гриша. — Чем больше тебя уговариваешь, тем больше голосишь! — И уже более ласково пообещал: — Успокойся, я тебя не брошу! Приеду, но не сейчас. Часа через два или три. Я готовлю картины на выставку, как только их заберут, так сразу и приеду. Предупреди охрану, чтобы пропустили. Какой у тебя номер?

— Триста пятнадцатый. — Даша сжала зубы и едва не застонала. Чуть более суток назад она говорила то же самое Паше.

Гриша помолчал мгновение и нерешительно предложил:

— А может, лучше ко мне? Найдется и выпить, и закусить! А у тебя только до одиннадцати, а потом в шею… попросят.

— Хорошо, я приеду, правда, мне посоветовали не покидать номер. Но я приеду, только позвони, когда освободишься!

— Позвоню, — пообещал Гриша, — не отключай телефон. И никуда не тыркайся! Я сам за тобой прискачу.

Глава 22

Даша опустила трубку на рычаг. Настенное бра освещало крохотное пространство ее комнаты, часть кровати, на которой она продолжала сидеть, не решаясь опустить ноги в бездонный океан темноты, затопившей все вокруг. Она до сих пор пребывала в странном оцепенении. Ей казалось, что она не ходит, а плавает в воздухе. Движения ее были вялыми, а мысли сонными, апатичными, словно все вокруг жило своей, отдельной жизнью, а она очутилась здесь не по своей воле, она жалкое, зачарованное злым волшебником существо.

Впрочем, прятаться от проблем под одеялом и бесконечно жалеть себя было совсем не в ее правилах. Как ни ряди, но надо вставать и искать, чем бы перекусить. Кроме Оляли, ей ни с кем не хотелось встречаться, поэтому она тотчас отказалась от мысли заказать ужин в номер или спуститься в ресторан и заглянула в холодильник. К ее счастью, там нашлись пара яблок, литровый пакет вишневого сока и упаковка йогурта. Йогурт она оставила на завтрак, сок показался слишком сладким, так что ей вполне хватило двух яблок.

Она помыла их в кухоньке под краном, обнаружив попутно в одном из шкафчиков начатую пачку крекеров. Что ж, этого оказалось вполне достаточно, чтобы заморить червячка, который поселился у нее под ложечкой. И Даша грустно усмехнулась, вспомнив, что за весь день только один раз, и то за счет уголовного розыска, позавтракала в маленьком придорожном кафе да выпила чашку кофе в кабинете генерала.

С удовольствием умяв оба яблока, Даша разбавила сок минеральной водой, получилось просто замечательно, и, запивая им печенье, незаметно расправилась и с тем, и с другим. После этого ей вновь захотелось спать. Но прежде чем выключить свет, она подошла к окну и раздвинула шторы. Все не как в склепе!

Затем она легла в постель и выключила свет. Сон тотчас улетучился. Опять проснулось в груди беспокойство. Даша ворочалась с боку на бок, то и дело подбивала подушку, вздыхала и даже ругалась. Наконец она снова взяла пульт, включила телевизор и принялась бездумно нажимать на кнопки, но без особого успеха: везде то реклама, то какой-то сериал…

Даша хотела уже отставить столь бесполезное занятие — отыскать программу, которая соответствовала бы ее нынешнему настроению, как вдруг реклама на одном из каналов закончилось и во весь экран расплылась знакомая физиономия. Педикула.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — не выдержала и рассмеялась Даша. — Только тебя, дружок, мне недоставало!

Она не ошиблась. Аристарх Зоболев остался верен традициям. Поохав и повздыхав по поводу безвременной кончины Дмитрия Олеговича Арефьева, Педикула тут же попутно погоревал, что в крае не осталось ни одного литератора, который сумел бы принять эстафету из рук великого русского писателя.

— Дмитрий Олегович Арефьев был из той плеяды несгибаемых писателей-фронтовиков, которые через всю жизнь пронесли и не уронили яркий факел российской прозы. Вместе с ними уходит нечто важное, индивидуальное, чистое и искреннее, чем всегда славилась и гордилась русская литература…

В словах Зоболева сквозила настоящая боль, он даже смахнул пальцем слезинку в уголке глаза. Но Даша на этот прием не купилась. Пару лет назад с тем же явным страданием и болью в глазах Педикула поливал грязью последний роман Арефьева «Забытые под снегом», за который тот чуть позже получил Государственную премию. Роман о судьбах трех восемнадцатилетних мальчишек, плохо обученных и необстрелянных, сложивших свои головы под Москвой и Сталинградом и, как тысячи и тысячи их сверстников, забытых в снегах и в болотах, в смоленских и белорусских лесах…

Они лежат поротно и повзводно, с сержантами в строю и с лейтенантом во главе. Они лежат подснежно и подледно, и подснежники цветут у старшины на голове… — ей показалось, что она слышит голос Дмитрия Олеговича. Это была его любимая песня — песня Александра Галича. Арефьев пел ее редко, и, пожалуй, она была единственной, которую он пел и одновременно плакал, и никто не смел подпевать ему. Он пел и плакал, потому что на собственной, порванной фашистским осколком шкуре испытал то, о чем смог написать только через полвека…

Зоболев сидел, вальяжно развалившись в кресле и сцепив пальцы на тощем, как у борзой, животе. В последнее время он изрядно похудел, обрюзг. Нижняя губа его была брезгливо оттопырена, большие пальцы рук выставлены вперед, и Педикула постукивал ими и закатывал глаза под лоб, когда делал многозначительные паузы. Он был большим любителем многозначительных пауз… И еще томных взглядов, которые то и дело бросал на свою собеседницу, хорошенькую длинноногую девицу, немного развязную, но толковую и бойкую на язык.

Даша вполуха прислушивалась к их трепотне. Отдав дань Арефьеву, ведущая программы быстро сместила акценты с глобальных на местные проблемы. Прозвучала пара-тройка фамилий знакомых, всю жизнь подающих надежды литераторов, кого-то Зоболев привычно похвалил, кому-то столь же привычно попенял за уход от действительности или, наоборот, излишний натурализм. Даша зевнула. За двадцать лет Педикула даже не поменял формулировок. Завели единожды будильник на полшестого, вот он и трезвонит два десятка лет подряд…

Она навела пульт на телевизор, чтобы отключить его до утра, и тут девица задала следующий вопрос:

— Простите, Аристарх Николаевич! Вы сетуете, что молодым литераторам без поддержки невозможно пробиться в московские издательства. Но как удалось пробиться нашей землячке Дарье Княгичевой? Ведь ей никто не помогал, однако с недавних пор ее книги издаются огромными тиражами и быстро раскупаются. Почему же никому другому из наших писателей не удается вытянуть счастливый билет, тем более заручиться народной любовью?

Зоболев снисходительно улыбнулся.

— Ну, во-первых, дорогая, вы смешиваете два понятия: настоящая и коммерческая литература. Во-вторых, любовь народа — понятие очень условное. Дарья Княгичева кропает коммерческие романы, зарабатывает на них неплохие деньги, в этом цель ее жизни. Ну а предназначение настоящей литературы в том, чтобы не уводить народ от действительности, а показывать ее во всей неприглядности и убогости, горькие, а не сладкие ягодки, так сказать. Настоящая русская литература не чупа-чупс, который можно облизать и палочку выбросить. Это витамины, натуральная, без биодобавок, пища для интеллекта. Коммерческая литература снимает стресс, но не более того. Она одноразового пользования, прочитал и забросил книгу под диван. Все, перечитывать ее не хочется. Там нет упражнений для извилин. Голый секс, адреналин, слезливые откровения, горы трупов… Это пишется зачастую левой ногой, а то и бригадным методом. А тех, кто считает себя настоящим писателем, как раз Москва не принимает. Там в цене нечто другое, что, как я сказал, возбуждает в нас древние инстинкты.

Ведущая взяла в руки листок бумаги и коварно улыбнулась Зоболеву.

— Вы подразумеваете любовь под древними инстинктами, Аристарх Николаевич?

Критик скептически усмехнулся и пожал плечами. Но ведущая не отступала от заданной темы.

— Сегодня утром я заглянула в несколько книжных магазинов. Как выяснилось, на первом месте по продажам книги Донцовой, Марининой, Бушкова и той же Княгичевой. За месяц не продано ни одной книги местных авторов, исключая Арефьева. Его по-прежнему хорошо читают… Что вы на это скажете?

— Дело прежде всего в рекламе и в моде, которую она создает. — Зоболев скривился в брезгливой гримасе. — Мода — дама ветреная. Мотнула хвостом, и все, ушли в небытие и Донцова, и Княгичева, и кто там еще, Маринина… По правде, я не читаю подобные вещи.

— Тогда с чего вы судите об их достоинствах? — изумилась ведущая. — Или вы как тот гурман, что спорит о вкусе устриц, которых сам никогда не пробовал?

— Честно сказать, я пытался прочитать некоторые романы Дарьи Княгичевой, — Педикула задрал ладони вверх, как бы сдаваясь на милость победителя, — но только в силу профессиональной необходимости. И прямо скажу, эта дама вознеслась благодаря нашим домохозяйкам и бабушкам-пенсионеркам, которые глотают ее книги вперемежку с бразильскими сериалами.

А я читала все ее романы, — пожала плечами ведущая, — они оптимистичны, хороший язык, чисто российские реалии, ведь не все так плохо в нашей жизни. И она умеет это доказать. Впрочем, признайте, после дойки доярка не возьмет в руки Достоевского, и Зюскинда на голодный желудок не почитаешь. А вот романы Дарьи Витальевны заставляют нас поверить, что в жизни есть много светлого и чистого, а не только грязь и подлость. По-моему, в трудную минуту такие книги гораздо действеннее, чем алкоголь или таблетки. А вы, что бы вы выбрали, Аристарх Николаевич, российский бестселлер или транквилизаторы?

— Я бы выбрал бег на свежем воздухе. — Педикула расслабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Даша усмехнулась. С чего тебе вдруг захотелось пробежаться, Аристарх, роднуля? Не иначе до ближайшего бара решил сигануть, чтобы промочить горло.

Она думала, что передача вот-вот закончится, но девица вцепилась в критика мертвой хваткой, и Даша некоторое время от души забавлялась попытками Зоболева держаться на уровне. Девушка ей понравилась. Ведущая не могла не знать, кто таков Аристарх Зоболев, но голову перед его авторитетом не склоняла и подобострастно в глаза не заглядывала.

Наконец Педикула не выдержал. Негодующе фыркнув, он промокнул лоб и щеки носовым платком и сердито блеснул глазами на собеседницу.

— Вы меня почти убедили, что коммерческая литература жизненно необходима народу.

Простите, — улыбнулась в ответ девушка, — я не утверждаю, что нужна только коммерческая литература, или, как вы изволили выразиться, «литературная жвачка». Я полагаю, что всякая литература нужна, и массовая, и элитная. Но массовую необходимо поднимать на более высокий уровень, а элитная не должна становиться уделом кучки заумных интеллектуалов. По-моему, нет плохих или хороших жанров. Есть просто хорошая" или плохая литература, независимо от того, массовая она или, как вы говорите, настоящая. Согласитесь, Пушкина читает вся Россия, его книги расходятся массовыми тиражами, выходит, он тоже коммерческий автор?

— Не путайте, голубушка, божий дар с яичницей! — Зоболев уже не скрывал, что изрядно разозлился. — Вашему поколению homo novus [6] все в этом мире необходимо усреднить, подровнять, подогнать под некое среднеарифметическое, среднестатистическое сознание! По-вашему, это и есть цель, к которой должна стремиться наша литература?

— Господи, — покачала головой ведущая, — в какие дебри вы повели! Единственное, о чем я хотела сказать, что книги, рассчитанные на массового читателя, должны быть написаны не менее хорошо и ответственно, достойным русским языком и отражать нашу, а не слегка переиначенную западную действительность. Именно этим всегда славилась русская литература. — Ведущая мило улыбнулась. — Еще я пыталась выяснить, и вы пока не ответили на мой вопрос: легко ли пробиться талантам из провинции в столичные издательства? Напоминаю, у нас в Краснокаменске это пока удалось только Дарье Княгичевой.

— Ну, про Княгичеву и ее таланты мы помолчим, — Зоболев, точь-в-точь вздорная приподъездная старушка, поджал губы. — Во-первых, у нее была мощная протекция со стороны Арефьева, во-вторых, ее амуры со Свиридовским и генералом Макаровым… Сейчас уже не секрет, что именно они помогли Княгичевой издать ее первые книги. Говорят, что покойный Павел Аркадьевич (Зоболев перекрестился при этом, а Даша едва сдержалась. чтобы не выругаться матом) охотно выделял огромные суммы на издание ее романов, да и реклама тоже сыграла свою роль. Наверняка известные всем рекламные клипы тоже были сняты на деньги ее влиятельных друзей. Вот вам формула успеха Дарьи Княгичевой. Не талант, а деньги, прибыль — главный двигатель в современной, так называемой литературе…

На этом ядовитом выбросе Даша выключила телевизор. На душе было гадко и муторно, словно наглоталась помоев. Вот и спасай критиков от простуды! За ее же сотняги да еще поелозили мордой по лавке. Конечно, можно подать на Зоболева в суд за явную брехню с экрана! Ведь не составит труда доказать, что ни Арефьев и тем более Паша здесь абсолютно ни при чем! А Макаров появился в их городе, когда на ее счету были уже два изданных в Москве романа.

Тут она внезапно вспомнила немного переиначенный анекдот, который ей рассказал в коридоре издательства один из собратьев по перу, роман которого Зоболев обозвал «кабачковой икрой». Собрат намек понял, сильно оскорбился, и вся его злость вылилась в этот анекдот. «Дашка, представь, что ты агент ЦРУ в роли шеф-повара на банкете в честь Саддама Хусейна, Муамара Каддафи и этой сволочи Бен Ладена. В последний момент между ними затесался Педикула. А у тебя в кармане только три таблетки цианистого калия. Кого бы ты отправила на тот свет в первую очередь?» — «Чтобы действовать наверняка, я бы все три подложила Аристарху, — засмеялась Даша, — но у него желудок бронированный. Яд не поможет». — «То-то и оно! — обиженный Зоболевым собрат мечтательно посмотрел в потолок и сладострастно усмехнулся. — Я бы поступил по-другому: подсунул таблетки ему в карман, а потом шепнул бы этим бешеным арабам, что он хотел их отравить. Представляешь, они сначала вырвали бы его поганый язык, затем сварили б живым в масле и только потом отрубили его плешивую башку. Я слышал, Усама Бен Ладен разделался так с одним своим бывшим приятелем…»

Даша покачала головой. Иногда ей тоже хотелось расправиться с Педикулой. Раздавить его танком или посадить на раскаленную плиту. Но этого она себе не могла позволить по той причине, что чтила Уголовный кодекс. Хотя утопать в судебных тяжбах даже во благо истины тоже не хотела. Зачем оправдываться и доказывать очевидное? Трясти бумагами всякий раз, когда тебя обольют грязью? Нет, если оправдываешься, значит, чувствуешь за собой вину. А она никакой вины за собой не чувствовала, потому что действительно шла в гору без страховки.

Первый свой роман она писала втайне от всех, даже от Дмитрия Олеговича, опасаясь его обвинений в том, что решила пойти по пути наименьшего сопротивления. Печатала украдкой от мужа, прятала папку с рукописью в сейфе на работе, но писала с таким небывалым увлечением, так была счастлива, что вокруг зашептались, уж не влюбилась ли Богатырева случайно, ведь ее глаза светились тем необыкновенным светом, который с первого взгляда выдает влюбленных.

Да, первый роман дался ей очень нелегко хотя бы потому, что она долго не могла признаться мужу, что ее задерживает на работе и не позволяет спать по ночам. Но когда не осталось сил выслушивать его обвинения, она призналась. Богатырев отчитал ее, конечно, но, к ее величайшему удивлению, не слишком сильно. Видимо, посчитал, что «эта бредятина» привяжет ее к пишущей машинке, а значит, и к дому. Вряд ли он поверил, что у Даш и что-нибудь получится.

Но для нее важнее было мнение Арефьева. Через три месяца, когда роман был отпечатан, сложен в стопочку и перечитан, она отправилась на суд к Дмитрию Олеговичу. Да, он чрезвычайно удивился и с недоверием уставился на увесистую папку в ее руках. А через три дня позвонил и сказал только одну фразу: «Даша, такое впечатление, что это не первый твой роман».

Вскоре она отправила рукопись в одно из новых московских издательств, через месяц или полтора заключила с ними первый договор, и пошло-поехало…

Даша не удивилась своему успеху, потому что изначально писала романы, которые хотела бы прочитать сама. Арефьеву они тоже нравились, правда, он поругивал ее за излишнюю сентиментальность и увлечение хеппи-эндами. По его мнению, это упрощало сюжет. Но она не могла писать иначе в эти смутные, мрачные времена. Ее книги были глотком чистого воздуха в задавленном смогом криминальной наживы государстве. Ей было вдвойне обидно, что рядом с ней оказались те, кто так и не сумел поверить в ее талант и по старой советской привычке продолжал искать мохнатую лапу, мифических спонсоров и любовников-миллионеров…

Она в который раз за вечер посмотрела на часы. Гриша должен скоро позвонить. Даша закинула руки за голову. Она знала, что копившуюся в ней тревогу можно прогнать парой глотков из фляжки. Но решила не пить, иначе тотчас заснет и не услышит звонка Ляльки. Она перевела взгляд на аппарат. А может, все-таки стоит позвонить Гусевым и узнать, появлялся ли в городе Макаров?

«Остановись, дался тебе этот негодяй! — приказала себе Даша. — Не тот он человек, чтобы вспоминать о нем!» Она представила вдруг лицо Михаила, озадаченное, с испуганно бегающими глазками. Ему, без всякого сомнения, уже задали кое-какие неприятные вопросы в прокуратуре. Желание позвонить Гусевым тотчас пропало, вряд ли они обрадуются ее звонку.

Даша судорожно перевела дыхание и натянула на себя одеяло. Странный озноб накатывал на нее волнами, а внутри что-то рушилось, рассыпалось в прах, в пыль… И эта пыль, оседая, заволакивала ее сердце душным, плотным покрывалом. К Пистолетову она не испытывала ни ненависти, ни презрения. Все чувства, которые наполняли ее до краев, заглохли, умерли, будто их выдуло, унесло, так ветер выдувает с потухших углей последние струйки дыма.

Она снова посмотрела на часы. Ну, что ты так долго копаешься, Лялька? Почему не звонишь? Даша набрала его номер, но трубка ответила частыми гудками. Она быстро опустила ее на рычаг, а вдруг Оляля в эту минуту пытается дозвониться до нее? Однако телефон молчал по-прежнему…

Даша встала с постели и подошла к окну. На улице снова валил снег. Набережная была ярко освещена, и она вдруг вспомнила уютный деревенский дом, тихий и ласковый говорок Марфы и пожалела, что не спросила номер ее телефона. Ведь эта пожилая женщина была еще одним, помимо Оляли, человеком, которому она, не задумываясь, смогла бы пожаловаться на невезение и горькие обстоятельства…

Но, вспомнив мать, Даша тотчас подумала о сыне. Она обещала позвонить Алексею, как только останется одна. Но не позвонила по одной простой причине, что не знала его номера. А тот, по которому она говорила с ним из кабинета Полевого, скорее всего, был служебным. Хотя Даша и его тоже не запомнила, потому что ее голова была занята совершенно другими мыслями. Кажется, телефон Алексея есть у Оляли? Даша постояла еще пару минут у окна, раздумывая, звонить или не звонить Щеглову, если Гриша сообщит его номер. Конечно, это требовалось сделать как можно скорее из элементарной вежливости и поблагодарить его за помощь, оказанную ей, по сути, почти незнакомой ему женщине.

Только Даше почему-то совсем не хотелось звонить. Вероятно, потому, что заметила его неприкрытую симпатию. Об этом не надо было гадать, все слишком ясно читалось на лице Алексея. Да и с какой стати он просто-таки с беспримерной настойчивостью добивается новой встречи? Явно не желает ее потерять!

От этих мыслей Даше стало совсем плохо. Она совершенно не хотела думать о тех отношениях, которые возникают между мужчиной и женщиной в результате взаимной симпатии. Ее тошнило от одной мысли, что кто-то способен отнестись к ней как к женщине. И к Алексею ничего, кроме чувства отторжения, она тоже сейчас не испытывала. Паша продолжал жить в ее сердце, и она чувствовала, что его душа где-то близко, рядом, в одной с ней комнате. От этого на сердце у нее потеплело, и оно забилось с той же частотой, как это случилось в юности, когда она бежала на первое свое свидание. Даша опустилась в кресло и тихо сказала:

— Павлуша, солнце мое, я тебя очень люблю! Побудь со мной! Я никому не хочу звонить, никому!

Глава 23

Ночь тянулась медленно. Мертвая, глухая ночь. Даше казалось, что она никогда не закончится, легла с вечера, да так и останется лежать вечной чернотой на земле, придавив беспощадной тенью все звуки, цвета, запахи, всю жизнь. И рассвет, как ни бейся, не сможет просочиться, бледный и скучный рассвет… Оляля так и не позвонил, и Даша не знала, что думать. Она несколько раз набирала его номер, но трубка поначалу частила короткими гудками, потом перешла на длинные, столь же бесчувственные к ее мысленным призывам отозваться.

Снег продолжал валить не переставая. Оляля вполне мог залететь в аварию, особенно если слишком спешил. Даша старательно отгоняла тревогу, успокаивая себя тем, что Гриша по какой-то причине задерживается, вероятно, это связано с картинами, которые он отправляет на выставку. В былые времена она могла предположить, что Ляльку завлекли на банкет по случаю удачного завершения дел. После подобных возлияний он частенько забывал все, даже как его зовут и адрес собственного дома. Теперь Гриша не пил, но куда успел подеваться, если клятвенно заверил, что непременно ей позвонит, прежде чем Выедет из дома?

Сделав допуск на его бестолковость, Даша все же сообщила охране, что к ней должны вот-вот подъехать. Но час проходил за часом, и когда стрелки будильника перевалили за полночь, Даша поняла, что Оляля не появится. Она снова набрала его номер. Бесконечно долгие гудки подтвердили: Гриша действительно куда-то исчез, и, несомненно, неожиданно, если не сумел ее предупредить.

Тревоги и волнения лишили ее сна. Не помогли даже несколько глотков коньяка, которые иногда спасали ее от бессонницы. Она была настолько взвинчена и рассержена на непонятное молчание Гриши, что решила одеться и прогуляться по набережной. Гостиничный ресторан работал до четырех часов, и у подъезда скопилось много автомобилей: от сверкающих лимузинов местных нуворишей до стареньких «Жигулей» частных извозчиков, поэтому она не боялась, что кто-то отважится пристать к ней в столь оживленном месте. К тому же у нее имелась «беретта». Правда, еще не было случая, чтобы Даша опробовала ее в деле, но знала теперь: если потребуется, не задумываясь пустит оружие в ход.

Представив себе все прелести ночной прогулки, она тут же подумала, что придется идти в душ, краситься, возиться с пуховиком, чтобы привести его в божеский вид, и от затеи отказалась. Правда, натянула пуховик и на босу ногу, в одних шлепанцах вышла на балкон. Было очень тепло и тихо, однако ноги на снегу быстро замерзли, и Даша вернулась в номер. Поначалу она хотела оставить балконную дверь открытой, но внизу, на автомобильной стоянке, принялись визжать пьяные девки, кто-то со вкусом ругался матом, а чья-то машина долго не хотела заводиться, рычала мотором и плевалась газом. Даша вновь закрыла дверь на задвижку, чтобы ночью не распахнулась от сквозняка.

Светлый проем окна стоял у нее перед глазами и почему-то напомнил ей своими очертаниями виселицу из того недавнего сна. Господи! Возможно, ей шло какое-то предупреждение, а она не поняла? Даша перекрестилась. Нет! Никаких снов, никаких виселиц! И вздохнула. Какое предупреждение? Во сне взрыву помешали, а наяву… Да, она могла выстрелить раньше. Раньше, чем киллер пальнул из гранатомета. Но не догадалась, не выстрелила… Даша застонала и прихватила ладонь зубами, сильно, до боли, чтобы остановить новый поток слез…

Над дальними горами темнота слегка расступилась, и на фоне этого едва заметного светлого пятна бледнели, потухая, мелкие, как песок, звезды. Накопленная за последние дни усталость давала о себе знать, и Даша не заметила, как задремала. Ей казалось, что она слышит каждый звук и каждый шорох, и все-таки она спала, потому что странные видения, ирреальные, как Гришины картины, будоражили ее мозг. Она металась и стонала, понимала, что нужно немедленно проснуться, но веки точно налились свинцом, и она ничего не могла с этим поделать…

Вдруг что-то щелкнуло в ее мозгу. Ей почудилось, что кто-то взвел предохранитель пистолета. Даша мгновенно открыла глаза. В комнате не стало светлее, может, еще и потому, что половину оконного проема загораживала темная фигура человека. Он стоял с обратной стороны стекла на узком карнизе и, просунув руку в форточку, пытался дотянуться до шпингалета на балконной двери. Одна из створок внутренней оконной рамы была уже распахнута.

Даша оцепенела. Но человеку не хватило руки, чтобы добраться до шпингалета, и теперь он принялся осторожно давить на наружную раму, но та не поддавалась. Человек пошарил рукой вверху, затем у основания рамы, вероятно, проверил, открыты ли защелки. И Даша поняла, что мешает ему распахнуть окно. Гвоздь! Огромный, чуть ли не в мизинец толщиной гвоздь!

Тогда она протянула руку к тумбочке. Дашина кровать стояла в тени, и вряд ли злоумышленник разглядел, что она проснулась и достала из сумочки газовый пистолет. Он-то и придал ей необходимой смелости.

Даша вскочила. До подоконника три шага, не больше! В долю секунды она очутилась возле окна и наставила пистолет прямо в лоб грабителю. В этот момент он пытался протиснуться плечом сквозь узкий проем форточки.

— Стой, скотина! — заорала она не своим голосом. — Запалю прямо в рожу!

Человек, Даша только сейчас заметила, что он в черной маске, рванулся назад. Ноги его соскользнули с карниза, и он, нелепо взмахнув руками, качнулся, как маятник, к перилам балкона. Но тотчас ловко и сильно оттолкнулся от решетки ногами и, ухватившись за веревку, которая была привязана к его поясу, стал быстро-быстро подниматься вверх и в мгновение ока исчез из поля зрения. Над Дашей были еще два гостиничных этажа и только потом крыша. Она вывернула голову, пытаясь разглядеть, что происходит выше и куда исчез злоумышленник, но ничего не разглядела. Для этого надо было выйти на балкон, а на такой подвиг Даша не отважилась.

Она с досадой посмотрела на ненужный теперь пистолет. Преступник, верно, принял его за боевой, потому так поспешно ретировался. Зря все-таки она заорала, надо было сразу нажимать на спусковой крючок! Налицо явная угроза: под утро, да еще через окно в номер, просто так не проникают. Даша оперлась ладонями о подоконник, поднялась на цыпочки и заглянула на балкон. Поверх ее уже присыпанных снегом следов виднелись четкие отпечатки мужских ботинок с рифленой подошвой. Рядом с ними чернело что-то, похожее на сумку или пакет.

Даша прислушалась. Было тихо, как в могиле. Ни единого звука со стороны улицы… И если бы не эти следы и темный прямоугольный предмет на балконе, она могла бы подумать, что человек в окне просто ей привиделся. Она огляделась по сторонам и наткнулась взглядом на будильник. Начало пятого. До рассвета около четырех часов. И всякое еще может случиться за эти четыре часа! Она подошла к телефону и несколько раз подряд набрала номер Оляли. Результат ее стал уже раздражать. По-прежнему длинные гудки — так бывало, когда Гриша отключал телефон на ночь. Но как он посмел его отключить, если знал, что она, как никогда, нуждается в его помощи?

Не слишком надеясь на удачу и в этом случае, Даша пять раз подряд набрала 02. В ответ раздались тоже гудки, но только частые. Она повторила попытку еще три раза, но до милиции не дозвонилась. Там или специально сняли трубку, или просто не успевали положить ее на место.

Испуг у Даши прошел, только ноги до сих пор оставались ватными. Она продолжала гадать, что могло заинтересовать грабителя? Скорее всего, он заметил открытую форточку и решил воспользоваться случаем. И все-таки в версии примитивного грабежа были явные нестыковки. Рисковать жизнью, спускаясь с крыши на третий этаж в снегопад, не зная точно, есть ли чем поживиться в номере, — на это мог осмелиться только сумасшедший или совсем уж отчаявшийся человек. Кроме того, экипировка грабителя наводила на мысль, что он преследовал иные цели, и тоже не слишком для Даши приятные. Будь это какой-нибудь пропащий наркоман или форточник, разве поднялся бы он столь резво по веревке? Нет, это был неплохо подготовленный и снаряженный субъект, судя по всему, спортсмен или верхолаз. И целью его посягательств были не ее кошелек или сережки, а она сама, Даша.

Ей снова стало жутко! Значит, ее не оставили в покое? За ней охотятся? Но что им нужно? Разве что кассета? Но она у Полевого. Дискета? Но там нет никакой убийственной информации…Возможно, кто-то боится ее? Опасается, что ей известно нечто такое, что способно помочь розыску в поимке преступников?

Даша подошла к выключателю, но свет включать не стала. Тогда она будет видна как на ладони. Хотя чего она всполошилась? Если попытка проникнуть в комнату не удалась, вряд ли ее предпримут во второй раз. Наверняка преступники уже смылись и будут искать другие способы достать ее.

Она снова набрала номер дежурной части и чертыхнулась. Те же короткие гудки, вот и надейся на быструю помощь милиции. Даша вернулась к балконной двери, помедлила секунду и, не выпуская из рук «беретты», открыла задвижку и потянула дверь на себя. Пахнуло запахом свежего снега. Темный предмет оказался пластиковым пакетом. Вероятно, преступник отставил его в тот момент, когда пытался протиснуться в форточку, а после, удирая, впопыхах забыл про него.

Осторожно протянув к пакету руку, Даша бросила быстрый взгляд вверх, но, кроме серой плиты, основания балкона четвертого этажа, ничего нового над своей головой не заметила. Она схватила пакет за ручки и втянула его в комнату. В нем что-то глухо звякнуло. Сердце ушло в пятки. Дура! Там же может оказаться все, что угодно! Связка гранат! Или даже бомба! Бомба с часовым механизмом! Даша замерла, прислушиваясь. Но тиканье доносилось только с тумбочки, сам же пакет хранил тишину.

Даша внимательно осмотрела его края, никаких проволочек, дернув за которые можно привести в действие адскую машинку. Тогда она с еще большим тщанием раздвинула края пакета и обнаружила пять (!) бутылок с пластмассовыми пробками. Она склонилась к ним, принюхалась и в удивлении отпрянула. Ацетон? Но зачем? И через мгновение поняла зачем! Проникни человек в номер и плесни на нее или даже на постель из бутылок, чиркни зажигалкой, и мгновенно — столб огня! Хотя, скорее всего, сначала ее пристрелили бы из пистолета с глушителем или через подушку. Такое она видела не раз в кино. Выстрела никто, конечно, не услышал бы, а до появления пожарных и милиции номер уже полыхал бы вовсю, а от нее осталась бы только горстка горелых костей. И ищи-свищи потом, отчего случился пожар — от короткого замыкания или от неосторожного обращения с огнем в пьяном виде. Ведь она успела сделать несколько глотков из заветной фляжки.

Ее трясло, как в лихорадке, когда она опять набрала номер дежурной части и тотчас в сердцах бросила трубку на рычаг. Номер снова был занят. В дневное время Даша могла напрямую позвонить Корнееву или даже генералу, но она не знала номеров их домашних телефонов и понимала, что никто ей подобной информации не сообщит, даже если ей удастся дозвониться до милиции.

Что же делать? Даша посмотрела на окно. До рассвета по-прежнему как до луны пешком… Еще только пять часов. Самое мерзкое время суток. Самые темные и глухие часы перед рассветом. На улицах совсем мало машин, и даже дворники еще не выползли расчищать тротуары. После всего случившегося она уже не хотела рисковать и выходить на улицу в одиночку. И раздумывала, как ей сейчас поступить? Вызвать такси и попробовать доехать до Оляли? Даже если его не окажется дома, она вернется назад в гостиницу в седьмом часу. Гусевы, несомненно, уже проснутся, и тогда можно будет им позвонить. В соседях у них живет заместитель Полевого по тылу, и Мишка должен знать его телефон…

Или все-таки стоит вызвать охранника? И рассказать ему об инциденте? Но сегодня ночью дежурил самый неприятный из них, пожилой, рыхлый отставник с хитрым бабьим лицом, ленивый и жадный на деньги. Даша понимала, что оказалась в положении вороны, которая, как известно, и куста боится. Все же она не потеряла способности рассуждать трезво, поэтому сразу отказалась от мысли позвать на помощь охранника. Кто знает, не в сговоре ли он с теми, кто вздумал непременно с ней расправиться? С него станется, за крутые бабки, разумеется! В этой ситуации надо действовать осторожно и исключать любые, даже мало-мальски сомнительные моменты. С этой целью она осторожно перенесла пакет в ванную комнату и поместила его в ванну. Затем подумала секунду, вырвала листок из записной книжки и написала: «Для горничной! Пакет ни в коем случае не трогать. Опасно! Важные вещественные доказательства!» — и прилепила записку зубной пастой к зеркалу.

Только предприняв целый ряд превентивных мер, она решилась покинуть номер, но уйти не через парадный вход, а, если получится, через ресторан. Сверху она разглядела два автомобиля такси. Она не слишком верила, что преступники просчитали все варианты и специально подставили свои машины. Такие явные ловушки возможны лишь в дешевых детективах…

Для очистки совести Даша еще раз набрала 02, затем номер Оляли, удостоверилась, что и эти попытки дозвониться столь же бесполезны, как и все предыдущие, и принялась одеваться.

Она не стала пользоваться лифтом, кажется, на ночь его отключали, и спустилась вниз по лестнице, которой пользовался только обслуживающий персонал гостиницы. Затем, крадучись, миновала темный коридор первого этажа и остановилась у входа в ресторан. За дверью было тихо, и Даша только теперь подумала, что та может быть заперта. И все-таки осторожно нажала на ручку. Дверь, к счастью, открылась.

Даша быстро пошла по направлению к банкетному залу. Она видела, что там горел свет и мелькали люди. Но не дошла до него десятка метров и, свернув к выходу из ресторана, чуть не столкнулась лоб в лоб с молодым человеком, который вышел из гардероба с картонной коробкой в руках. Он отшатнулся в сторону и выронил коробку. Из нее посыпались какие-то свертки и выпала буханка хлеба.

— Простите! Я нечаянно! — Даша бросилась на по мощь и стала собирать свертки с пола.

— Что ж вы… — начал было молодой человек, вдруг осекся и спросил с изумлением в голосе: — Дарья Витальевна? Откуда вы в такую рань?

Она с не меньшим удивлением посмотрела на него и тотчас узнала. Это был тот самый официант, который подавал ей завтрак в номер в день смерти Дмитрия Олеговича.

— Сева, кажется? — спросила она неуверенно, вспоминая, что было написано у него на бэджике. — Ну да. Сева! Точно, Сева!

— Вы меня запомнили? — Сева явно обрадовался. — Я хотел сегодня к вам подойти, но после того, что случилось… — Он махнул рукой. — Вам теперь не до автографов.

— Не до автографов, — вздохнула в ответ Даша. И огляделась по сторонам. — Мне надо срочно уехать, но незаметно. Вы бы не могли взять для меня такси и попросить водителя подъехать ближе к крыльцу? Или к черному ходу, если возможно.

— Не надо такси, — ответил быстро Сева, — я вас отвезу, куда скажете. И выведу через то крыльцо, к которому в ресторан подвозят продукты. Оно выходит во двор на параллельной улице. Я там свою машину оставляю.

— Сева, мне очень далеко ехать, на правый берег, в Запруднево. Притом я не знаю, во что выльется эта поездка…

— Вам угрожает опасность? — Глаза у Севы сверкнули. — Не бойтесь, я занимаюсь восточными единоборствами. Смогу за вас постоять.

— В некоторых случаях, Сева, единоборства бессильны, — Даша улыбнулась, — но не думаю, что нам понадобятся ваши кулаки. У меня есть газовый пистолет.

Сева улыбнулся в ответ и взял ее под руку.

— Пойдемте, Дарья Витальевна, и учтите — в некоторых случаях не ультиматумы, а только газы помогают.

Глава 24

До Запруднева они доехали довольно быстро, за сорок минут, если учесть, что дорожники еще не успели присыпать сложные участки дороги песком. Машин, по причине раннего времени и снегопада, в городе попадалось мало, а за городом и вовсе ни одной, если не считать двух красных пожарных и автомобиля «Скорой помощи» с проблесковыми маячками на крышах. Они выскочили навстречу с сиренами, когда Севина «Тойота» миновала первые дома Запруднева, и пронеслись мимо, заставив их прижаться к обочине.

Всю дорогу Сева деликатно молчал, а Даша дремала. И только пропустив пожарные машины, молодой человек заговорил:

— Сгорел кто-то! В поселке или на дачах. Здесь много бомжей отирается. Ночуют и по пьяни горят. У нас в прошлом году на даче какого-то доходягу забили, а отца с матерью два месяца в прокуратуру таскали, мол, не замочил ли его батяня по ревности. Мама плакала даже, она у меня молодая, красивая, обижалась на следователя, нашел кого ей в хахали записать, ханыгу вшивого…

— Сверни налево, — попросила Даша, — тут ближе. Они выехали на узкую, выгнувшуюся горбом улицу, в конце которой находился дом Оляли. Он стоял на пригорке, выше остальных домов, а за ним начиналась сплошная стена молодого березняка, богатого по осени опятами и подберезовиками, а летом — земляникой и костяникой.

Но сейчас на пригорке ничего не было! Ничего, что светилось бы окнами, хлопало на ветру ставнями и трещало на крыше жестяным флюгером. Даша вытянула голову вперед. Непривычно раздольно белела стена березняка, и дом Оляли уже не мешал созерцать его в полной красе. Потому что сам дом исчез, испарился, словно в одночасье раскатали его по бревнышкам и перенесли в другое место, а вместо него стелились под низким небом клубы тяжелого черного дыма, подсвеченного снизу рыжими сполохами огня.

Дашино сердце почти выпрыгивало из груди, она ничего не понимала. Но слезы уже текли по щекам, словно торили дорожку новому горю, которое все эти дни ходило за ней по пятам.

— Гони, Сева, гони! — прошептала она, махнув рукой в конец улицы, и в изнеможении откинулась головой на спинку сиденья. Теперь понятно, откуда мчались пожарные машины и «Скорая помощь». Трудно не догадаться, если видишь столб дыма вместо добротного дома, а через двести метров дорогу тебе преграждают еще одна красная и две милицейские машины, «рафик» с багровыми крестами по бокам и жидкая толпа людей, часть из которых медленно растекается в разные стороны. Несомненно. Даша и Сева поспели уже к финалу трагедии, когда зрители, насытившись зрелищем, начинали потихоньку разбегаться по домам.

Даша тупым отстраненным взглядом наблюдала, как пожарные поливают из шлангов крышу и стены какого-то сарая, и не сразу поняла, что это гараж, где Оляля держал свой «москвичонок». Сквозь дощатые стены, обитые крест-накрест железными полосами, как из-под крышки кипящего чайника, вырывались тугие черные струи. Этот дым они и заметили, когда подъезжали. В отблесках пламени мелькали темные фигуры. Кажется, кто-то из соседей пытался плескать на сарай водой из ведра. Но горело внутри, а не снаружи.

— Отходи! Рванет! — закричал кто-то истошно, и толпа отшатнулась в сторону. И впрямь крышу гаража приподняло вдруг мощным выбросом пламени, и глухо, словно в пустую бочку ударили, грохнул взрыв. Скорее всего, взорвался бензин. А дым повалил уже беспрерывным столбом.

Дарья Витальевна, что с вами? — Сева едва успел схватить ее за руку, когда она на ходу открыла дверцу машины. — Что случи… — Но тут в салон ворвались страшные запахи свежей, еще не остывшей гари, едкого дыма, и молодой человек осекся на полуслове.

— Оляля! — выдохнула Даша. — Художник! Его сожгли…

— Постойте, — Сева обогнул пожарище по дуге и, остановив машину, заглушил мотор, — с чего вы взяли? Если сгорел дом, это не значит, что сгорел его хозяин.

— Я знаю, я чувствую, — Даша захлебнулась слезами, а Сева сжал и слегка потряс ее ладонь.

— Не сходите с ума, — сказал он строго. — Еще ничего не известно.

— Надо подъехать ближе, туда, где толпа, — Даша, казалось, ничего не слышала из того, что говорил ей Сева. — Пожар уже почти потушили, но милиция не уезжает и «Скорая», значит, ищут кого-то!

— Нас ближе не подпустят, — пояснил Сева с угрюмым видом. — Вон идет милиционер, сейчас спросим, что к чему.

К ним и вправду приближался человек в черной короткой дубленке, норковой ушанке и с профессионально цепким взглядом.

— Кто такие? Документы… Даша вышла из машины.

— Товарищ милиционер, товарищ… — Она захлебывалась слезами. — Скажите, Оляля погиб? — Она протянула ему паспорт. — Смотрите, я ехала к нему… Он не отвечал…

— Спокойно, гражданочка… — Милиционер заглянул в паспорт: — Богатырева! А теперь спокойно, без нервов объясните, кто вы, откуда, с какой целью приехали к гражданину Оляле? И что значит «не отвечал»?

Даша вытерла лицо шарфом и попросила:

— Представьтесь, пожалуйста!

Майор милиции Негуляев. — Милиционер достал из кармана и показал ей удостоверение. — Начальник здешнего отделения милиции. Руковожу работой оперативно-следственной группы, которая выехала на место происшествия сразу по поступлении звонка в дежурную часть.

— Я звонила в дежурную часть почти всю ночь и не могла дозвониться.

— Знамо дело, — усмехнулся майор, — ночью самый разгул криминального элемента. Но вы уходите от ответа, гражданочка. Не тяните время, расскажите все, что знаете.

— Да, да, — Даша кивнула головой, — только… только… Гриша жив?

— Оляля, что ли? — Милиционер достал из кармана пачку сигарет, но не закурил, лишь щелкнул несколько раз зажигалкой и решительно произнес: — Нет, не жив. Погиб ваш Оляля. По собственной глупости погиб!

— По глупости? — поразилась Даша. — Какой еще глупости, черт возьми?

— Да мы его приятеля задержали, наркомана. Хотите, вместе подойдем, он вам расскажет по порядку…

— Наркомана? При чем тут наркоман? — вскипела Даша. — Гриша давно уже не колется. Я сама видела. И потом, мы разговаривали часов в семь вечера. Он обещал приехать ко мне. Сказал, только картины отправит — и сразу ко мне. Но не позвонил, не приехал… Я всю ночь ждала, звонила, сначала шли частые гудки, затем длинные…

— Подождите, какие картины? Объясните точнее! — перебил ее майор Негуляев.

— Оляля собирался отправить картины на выставку, спешил их упаковать. Я поняла, что он ждал кого-то, кто должен был за ними приехать. По крайней мере, он так мне объяснил. Я думаю, можно позвонить владельцу картинной галереи Гусеву. Он всегда в курсе. Гриша постоянно работал с ним…

— И Гусеву позвоним, и всем, кому надо, позвоним! Непременно! — Милиционер, не выпуская из рук ее паспорт, обвел взглядом заплаканное женское лицо, грязный пуховик… — Сдается мне, где-то я вас видел?

— На стенде «Их разыскивает милиция», — вылез из-за Дашиной спины Сева. — Вы что, не поняли? Это Дарья Витальевна Княгичева, известная писательница.

— Дарья? Княгичева? — Майор оторопело уставился в паспорт, затем снова на Дашу. — Постойте, так это вы, того… ранили киллера? Вас по телевизору… — Он сунул ей в руки паспорт. — Это меняет дело. Пройдемте к машине, — он взял Дашу под руку, — нужно проехать в отделение.

— Я проеду, мне не привыкать, и все объясню как следует, но скажите, что случилось? Честно!

— Пожар вспыхнул под утро, — пояснил сухо милиционер. — Дом, сами видите, стоял на отшибе. Пока соседи заметили пламя и вызвали пожарных, огонь уже охватил крышу. Мы приехали, когда рухнула кровля. Задержали соседа-наркомана, который крутился поблизости. Оказывается, они на пару с Олялей варили кукнар, кустарный наркотик из маковой соломки. В процессе его изготовления используется ацетон, который вспыхнул в результате небрежного обращения с огнем. На гражданине Оляле, сорока лет от роду, художнике по профессии, занялась одежда. Как показали соседи, в его мастерской и в подсобных помещениях хранилось много горючих веществ: краски, олифа, масла, растворители, бензин… Словом, изба вспыхнула, как порох…

— Нет, здесь что-то не так, — Даша покачала головой, — я достоверно знаю, Гриша прекратил колоться. Я неделю назад сама его вены проверяла, ни синяков, ни струпьев.

— За неделю всякое может случиться. Ведь они, кажется, дружили со Свиридовскйм? А вдруг он сильно переживал, что тот погиб?

— Я вечером с ним разговаривала. Гриша отвечал бодрым и веселым голосом и очень обрадовался, что меня отпустили. Нет, не мог он варить этот чертов кукнар, незачем ему было! Он к выставке готовился, к поездке за рубеж…

— Но у нас есть свидетель…

— Невменяемый наркоман?

Пока это единственные показания очевидца, и у нас нет оснований не доверять ему. Григорий Оляля состоял на учете в наркологии. Вы, как образованный человек, должны знать, известна масса случаев, когда у наркоманов наступал внезапный рецидив, обычно по причине сильного потрясения.

— Скажите, а как вы смотрите на тот факт, что час тому назад, или чуть больше, то есть когда дом Оляли полыхал вовсю, ко мне в номер пытался проникнуть некий гражданин в маске, который второпях оставил у меня на балконе пакет с пятью (!) бутылками ацетона. Они до сих пор стоят у меня в ванне. Похоже, мне тоже готовили аутодафе! Вам так не кажется, товарищ майор? И этот молодой человек, — кивнула она на Севу, который ни на шаг не отходил от нее, — подтвердит вам, с какими предосторожностями я покинула гостиницу.

— Но почему вы не обратились в дежурную часть? Прислали бы оперативную группу, они бы этого типа по горячим следам…

— Да я же вам битый час объясняю, не дозвонилась я до 02, не дозвонилась! — разозлилась на его бестолковость Даша. — Вымерли они там, что ли?

— Такого просто не может быть, — майор, похоже, обиделся, — я проверю, почему вы не могли дозвониться.

— Проверяйте, — сказала Даша устало, — но я буду разговаривать с вашим генералом. Этой ночью я чуть не поседела.

— И все-таки, гражданка Богатырева, вам следует проехать с нами в отделение, — майор произнес это не в приказном тоне, а более мягко, с просительными интонациями, вероятно, подействовало имя генерала. — Здесь неудобно разговаривать.

— Скажите, что-то удалось спасти?

— Не хотелось бы вас пугать, но от Григория мало что осталось, — сказал глухо майор и отвел глаза. — Визуально его невозможно опознать, потребуется судебно-медицинская экспертиза, чтобы доказать, что останки принадлежат хозяину дома. — Он кивнул на пепелище. — Лучше вам туда не ходить. Олялю уже увезли. Все, что было в доме, сгорело. Неприятное, ужасное зрелище!

Даша подняла на него глаза.

— Позавчера было не менее страшно…

— Я понимаю, и все-таки не стоит…

— Дарья Витальевна, не надо! — Сева тронул ее за плечо. — Вы не выдержите, я вас умоляю!

Она с удивлением посмотрела на него.

— Я все выдержу, Сева! Я должна видеть, где погиб Гриша.

Майор не стал перечить, только молча отправился следом. И когда навстречу им вышел высокий, крепкий мужчина в перепачканной пеплом и копотью куртке, один из тех, кто обследовал еще горячее пепелище, Негуляев остановил его движением руки.

— Не мешай! Пусть пройдут!

Сева поддерживал ее под локоть. Даша подумала, что этого мальчика ей послал сам господь бог. В одиночку она не пережила бы нового, столь циничного и жестокого удара судьбы. Она способна была представить все, что угодно, кроме того, что Лялька мог погибнуть вот так, по нелепой, слепой случайности. До сих пор это не укладывалось у нее в голове. Скорее всего, потому, что она не видела его мертвым и все надеялась, что оперативники ошиблись. Ведь Лялька, в силу своей беспечности, мог просто задержаться где-то и вскоре появиться. Вернее всего, с рассветом.

Даша представила, каково ему будет, когда он увидит вместо дома пепелище: развалившийся сруб с торчащими во все стороны обгоревшими балками и стропилами, порушенные и обугленные надворные постройки, гараж, остов бедного, изуродованного огнем «москвичонка». При виде того, что осталось от Гришиного автомобиля, у Даши сжалось сердце. Он был для нее почти живым существом. Ведь они вместе выживали во время пурги и выжили!

Она прижала ладонь к груди. Сильнее, чем прежде, заныло сердце. Давали о себе знать тревожные и бессонные ночи. Гарь продолжала дымить, синие огоньки отплясывали на углях, легкие и глаза разъедало дымом, резко воняло горелой резиной, копотью, расплавленной пластмассой.

Даша покачала головой Да, гибель дома еще можно пережить, но каково будет Грише, когда он узнает, что все его картины погибли, погибло все, что составляло смысл его жизни? И захочется ли ему жить после этого? Даша сжала виски ладонями и застонала от бессилия.

Господи, ее портрет тоже сгорел! Как она могла забыть про него? Она еще сильнее обхватила голову руками. Ляля, Лялька, Лялечка! Что теперь будет? Как мы переживем еще и эти потери?

Милиционер за ее спиной тихо сказал:

— Я только что беседовал с Гусевым. Он сказал, что ничего не знает о том, что Оляля готовил какие-то картины на выставку. Дескать, к этому он не имеет никакого отношения.

Даша повернулась к нему.

— Знаете, сгорел мой портрет, который я оставила Грише на время. Он написал его совсем недавно и признался, что его душа не готова с ним расстаться. Вот и не рассталась!

— Скажите, Дарья Витальевна, — Негуляев подошел к ней вплотную и понизил голос, — я ничего не хочу утверждать голословно, но мог случиться такой вариант, что с Олялей расправились конкуренты?

— Конкуренты? — Даша в удивлении уставилась на майора. — Здесь, в Краснокаменске, у него не было конкурентов! Он выставлялся за рубежом! Его картины рвали из рук! Вы поверили какому-то наркоману, но, по-моему, это элементарная подстава. Будто вы не знаете, на что способны эти отморозки за пару-другую «ляпок»?

— Вы подозреваете, что Олялю ограбили, а после убили и подожгли дом, чтобы скрыть следы преступления?

— Пока мне документально не подтвердят, что Оляля мертв, я в это не поверю.

Милиционер недовольно хмыкнул, однако спорить не стал, только спросил:

— Но вы же писатель! Насколько эта версия вероятна?

Вполне вероятна! По сути, это классический случай. Так всегда поступают даже в самых дурацких детективах, но, простите, это ваша задача выстраивать и проверять версии, а не моя. Я помогу вам, расскажу все, что знаю. И давайте сделаем это быстрее. До девяти утра я должна обязательно встретиться с вашим генералом.

— Надеюсь, Дарья Витальевна, вы…

— Не беспокойтесь, — усмехнулась Даша, — жаловаться мне абсолютно не на что. Вы действовали совершенно правильно, все по закону. И я вам благодарна, что позволили подойти к дому, — она запнулась и исправилась: — Вернее, к тому, что осталось.

В этот момент ее нога наступила на что-то твердое, соскользнула и подвернулась. Даша ойкнула, нагнулась и подняла закопченную, с обугленной ручкой турку. Ту самую, с эдельвейсом. Пару мгновений смотрела на нее и вдруг поняла. Нет, не вернется Оляля! Нет Гриши и никогда больше не будет! Она обтерла турку рукой, затем рукавом. Они почернели от копоти. И тогда Даша прижала турку к груди и заплакала навзрыд, так, как рыдают по покойнику…

Глава 25

— Товарищ генерал, разрешите доложить! — Майор Негуляев вытянулся по стойке «смирно». — У меня в кабинете гражданка Богатырева. Она проходит у нас в качестве свидетеля по делу о гибели на пожаре художника Оляли. Ну да, того самого!.. Да, есть свидетели, что он погиб от несчастного случая… Но вот гражданка Богатырева утверждает… Что, что?.. Вас понял, товарищ генерал! Доставим немедленно! Слушаюсь! Есть! Немедленно! Есть! — Он положил трубку на рычаги. — Дарья Витальевна, вы уж доложите, пожалуйста, генералу, что это вы мне велели ему по прямому звонить. А то, знаете ли, субординация…

— О чем разговор? — Даша поднялась со стула. — Я поняла, он приказал доставить меня к нему?

— Да, немедленно! Прямо сейчас! Пройдемте, я лично вас отвезу. — Негуляев вышел из-за стола, открыл сейф и достал из него пистолет. Заметив ее взгляд, пояснил: — Приказано охранять вас, видно, и впрямь закрутилось!

Милицейская «Волга», завывая сиреной, мчалась по улицам уже проснувшегося города. Чахоточный рассвет с трудом пробивался сквозь гигантское облако выхлопных газов, дымов и водяного пара. Река не замерзала даже в лютые морозы. В городе сейчас было промозгло, сыро, и зябкий туман висел седыми космами на фоне темных лесистых сопок. Клювы портальных, долговязых, как журавли, кранов, высокий шпиль речного вокзала и тарелки спутниковых антенн на крыше Пашиной конторы, до которых туман еще не дотянулся, были единственным подтверждением того, что внизу, под этой мутно-грязной пеленой, скрывается огромный город с миллионным населением.

До начала рабочего дня оставалось около часа, но у крыльца управления милиции уже скопилось немало машин. Правда, Негуляев оставил «Волгу» чуть дальше, за углом, и, ничего не объясняя, провел Дашу через другой ход, в торце здания, с металлической дверью и кнопкой звонка рядом с ней.

Дежурный в форме бойца ОМОНа проверил Дашины документы и передал капитану, который просмотрел их не менее тщательно. Затем спросил у Даши, нет ли у нее при себе взрывчатых веществ и оружия. Она вынула из сумочки «беретту». Но изымать пистолет не стали, только проверили на компьютере наличие лицензии на ношение газового оружия.

Негуляев вдобавок что-то быстро объяснил капитану. Даша не разобрала, что именно, но путешествие по этажам и коридорам управления они продолжили в сопровождении капитана.

— Что происходит? — спросила Даша у майора. — Раньше меня так тщательно не проверяли.

Оперативный план «Вулкан», — объяснил Негуляев. — Объявили, как только убили Свиридовского! Пашем теперь по двадцать четыре часа в сутки! Я уже два дня дома не был. А теперь и вовсе! Покой нам только снится, если выявится, что вашего Олялю тоже заказали… У нас все больше бытовуха… Поножовщина по пьянке, сынок маму задушил по «белке», нарки малолетние киоск грабанули…

Они подошли к приемной Полевого. Негуляев занервничал. Он явно не знал, как ему поступить: оставаться в приемной или зайти вместе с Дашей в кабинет к генералу? Последнее, как любому подчиненному, пребывавшему от высокого начальства на длинной дистанции, было ему не по душе. Одно дело получать приказы на бумаге, другое — непосредственно от генерала… А вдруг не то слово вылетит невзначай или вовремя не сориентируешься в обстановке или в настроении высокого начальства?! Нет, пока ты в звании майора, надо держаться подальше и как можно реже встречаться с генералами. Это вернейший способ еще послужить и очередное звание и должность получить вовремя…

Сомнения майора разрушил секретарь генерала. Даша его знала. Капитан Веня Завьялов. Еще со времен Макарова. Правда, тогда он был старшим лейтенантом.

— Дарья Витальевна, — Веня встретил ее улыбкой, помог снять пуховик и повесил его в шкаф, — генерал о вас уже справлялся. Ему доложили из дежурной части, что вы вошли в здание. Можете пройти, а вы, майор, подождите, — посмотрел он на Негуляева, — когда понадобитесь, вас вызовут.

Майор, несомненно, вздохнул с облегчением. Пригладил ладонью короткий ежик черных волос и присел на стул в углу приемной. Только теперь Даша поняла, как он молод. Лет тридцать, не больше. И этот визит к начальству наверняка первый в его жизни.

? — Не тушуйтесь, — сказала она тихо, — вы вели себя молодцом. Я непременно скажу об этом генералу.

— Ради бога, — посмотрел он умоляюще, — не надо ничего говорить!

— Хорошо, не буду! — И улыбнулась, заметив, что лицо майора после ее предложения пошло красными пятнами. — Спаси нас бог от гнева и от милости владык?

В ответ тот развел руками и тоже улыбнулся. Сквозь крошечный тамбур Даша прошла в кабинет. Генерал разговаривал по мобильному телефону, но при ее появлении тотчас отключил его и приказал по внутренней связи сварить кофе для Дарьи Витальевны и для него тоже.

— Вы плохо выглядите, — сказал Полевой и подал ей руку, приглашая пройти к креслу. — Мне уже доложили о попытке нападения на вас в номере. Сейчас там работает оперативно-следственная группа. Надеюсь, вы простите, что мы не стали вас дожидаться и попросили администрацию гостиницы открыть дверь запасным ключом. Надо спешить, мы и так кое с чем опоздали. Но вам все равно придется проехать в гостиницу после нашего разговора.

Даша присела в кресло.

— Мне эта ночь стоила нескольких лет жизни. Вы уже в курсе, что я почти час беспрестанно звонила на 02 и не дозвонилась?

— Кое-кто за это поплатится, — сухо сказал генерал. — Вы должны знать: дежурная часть — наша вечная беда. С четырех до пяти утра обычно бывает мало звонков, у оперативного дежурного якобы заболела голова, и он устроил себе тихий час на рабочем месте. С сегодняшнего дня голова у него болеть перестанет. Я имею в виду на службе.

— Василий Иванович, — Даша взяла в руки чашку с кофе, которую поставил перед ней Веня, и сделала из нее быстрый глоток. — Я не могу понять, что происходит вокруг? Зачем им понадобилось убивать Гришу Олялю? Он был художником, правда, дружил с Павлом Аркадьевичем, и только. Ни в каких криминальных делах или коммерческих разборках он никогда не был замешан. Я знаю точно, Гриша — абсолютно безвредный человек.

— Дарья Витальевна, — Полевой мягко улыбнулся, — нельзя сбрасывать со счетов ни одной версии. Все они сейчас тщательно проверяются, но нет пока данных экспертизы…

— Вдруг это вовсе не Оляля погиб, а кто-то другой? — перебила его Даша. — Вдруг пожар только инсценировка, чтобы скрыть похищение Гриши?

— Зачем? — удивился генерал. — Кому это надо? Выведать его дальнейшие планы по поводу картин? Какие нарисует, какие после продаст? Согласитесь, ничего другого в голову не приходит.

— Но ведь его явно убили, конечно, если экспертиза подтвердит, что погиб действительно Гриша.

— И все-таки успокойтесь, Дарья Витальевна, — генерал взял ее за руку. — Не будем сбрасывать со счетов первоначальную версию гибели вашего друга от несчастного случая.

— Я уже говорила майору Негуляеву, что это самая бредовая из всех версий, которая могла прийти в голову…

— Спасибо… — скривился в скептической усмешке генерал, — вы это метко заметили. Мы уже двое суток, почитай, на военном положении, так что бред наше истинное состояние.

— Простите, — Даша покачала головой, — но я знаю, не мог Гриша варить кукнар. Он должен был приехать ко мне. Причем сам вызвался. Я просила его, потому что мне было тошно… Я не находила себе места… Боялась, наконец… И, как видите, мои подозрения оказались вполне обоснованными.

— Дарья Витальевна, все это эмоции, но есть еще факты. Показания соседа Оляли, который вместе с ним варил кукнар из соломки. Говорит, перевернули таз с варевом, который стоял на газовой плите. Бросились спасать, уронили бутылку ацетона…

— И что? Они уронили ее прямо на плиту? Или специально чиркали спичками рядом с лужей ацетона? Если они только готовили ширево, значит, были в своем уме. Почему ж тогда так по-дурацки себя вели? Нет, я не верю! Все это сказки! В семь часов вечера Гриша разговаривал со мной абсолютно нормальным голосом. И если бы он был в подпитии или принял дозу, я бы сразу догадалась. Я помню, как он говорил в подобных случаях.

— По вашим словам, он обещал приехать к вам, как только отправит картины? Он не говорил, кто должен заехать за полотнами и куда именно их отвезти?

Нет, но я думала, что он работает с Михаилом Гусевым. Миша оформлял все необходимые документы для вывоза картин за рубеж и для продажи. Там есть определенные сложности и ограничения. Миша каким-то образом улаживал дела. По-моему, Гриша ни с кем, кроме него, не работал. Я очень удивилась, когда он сказал Негуляеву, что понятия не имеет, о каких картинах идет речь. Впрочем, я не в курсе их проблем. Думаю, Михаил сам расскажет вам о своем бизнесе, и гораздо подробнее.

— Да, следователь пригласил его на беседу. Теперь предположим, что некто появился у Оляли дома, чтобы взять у него картины, якобы на выставку. На самом деле. преследуя корыстные цели, гость или гости убивают Григория и, чтобы скрыть следы преступления, поджигают дом, предварительно его обчистив. Но для того, чтобы вывезти картины, нужна машина, а соседи видели только «Москвич» Оляли. Где-то около восьми часов вечера он уехал, а в десять или чуть позже вернулся домой на своей машине. Дом загорелся в пятом часу утра. Повторяю, до этого и после никто из рядом живущих людей посторонних машин возле его дома не заметил. Выходит, ваш друг на самом деле увез куда-то картины? Но куда? И кому? — Генерал встал и прошелся взад-вперед по кабинету. — Получается, появился кто-то третий, который предложил Григорию большие деньги, чем Гусев?

Даша покачала головой.

— Гриша похвастался бы, а здесь разговор шел, как об обыденном деле. Никаких эмоций! А что касается машины, то картины могли увезти на Гришином «Москвиче», а после пригнать его обратно, чтобы создать видимость отъезда-приезда Оляли.

— Что ж, и это предположение не лишено логики. Постараемся все проверить, — согласился Полевой и снова с интересом посмотрел на Дашу. — Почему все-таки Оляля не рассказал вам, кому предназначались картины? Возможно, он готовил вам сюрприз?

Возможно, но я знаю Гришу. Он сообщил бы о нем тотчас, не отходя от телефона. — Даша развела руками. — Теперь это из области догадок. И мы никогда не узнаем, почему Гриша не рассказал мне об этом, видно, выгодном предложении. Или его предупредили, чтобы не болтал? Но он не любил подобных вещей. Он не любил криминала.

— Да, задачка не для слабых умов. Похоже, надо браться за наркомана, — генерал улыбнулся. — Неужели картины Оляли столь дорого стоят, чтобы проводить такую многоплановую комбинацию с наркоманом, с поджогом?

— Да, говорят, что дорого. Но я не интересовалась их ценами. Об этом спросите у Гусева. Я подозреваю, что Миша хорошо попользовался Гришиной безалаберностью. Возможно, утаивал какие-то суммы от налоговой инспекции. Поймите, это не стукачество. Сейчас все так делают, иначе не выжить. Я о том, что реальных цен он все равно не назовет.

Генерал потер ладони и несколько мгновений не сводил с Даши задумчивого взгляда. Затем сказал:

— Допустим, что Оляля все-таки отвез картины неизвестному любителю живописи. Вполне возможно, тот его или надул в деньгах, или пообещал заплатить позже. По этой причине Оляля вернулся сильно расстроенным и не нашел ничего другого, как вспомнить о своих былых привычках, чтобы разогнать тоску. Тем более бывшие приятели всегда под рукой!

— Василий Иванович, вам бы детективы писать! — вздохнула Даша. — Только я повторяю, деньги никогда не были его целью. Если Гриша и запивал, то только по причине творческих неудач. Тем более Гриша знал, что должен приехать за мной. И если он обещал, то про свои тоски-печали и не вспомнил бы, скорее потом, дома, поплакался бы в жилетку. Хотя это тоже не в его правилах. Он над своими проколами злословил, но никогда не плакался. Он не любил, когда его жалели. Гриша был чистым и искренним человеком. И очень честным. Он всегда стоял за меня горой. С первого класса, с первого дня, как нас посадили за одну парту. Мы рядом десять лет просидели. Так кто его лучше знает, скажите?

Даша встала и подошла к генералу. Взяла его за руку и заглянула в глаза.

— Понимаете, это уже слишком для меня! Дмитрий Олегович, Павел, Гриша… Я не хочу думать, что провинилась перед всевышним. Кто я такая, чтобы из-за моих грехов лишать жизни трех самых близких и дорогих мне людей? Ладно, я понимаю, Арефьев… Возраст… Сердце… Но Паша, Гриша… Завтра девять дней со дня смерти Дмитрия Олеговича, и будут хоронить Пашу. Через несколько дней Гришу… У него никого нет, кроме меня. Я должна сделать все, чтобы его похоронили достойно. — Даша перекрестилась. — Правда, пока не увижу заключения экспертов, в Гришину смерть не поверю, иначе сойду с ума.

— Дарья Витальевна, я не хотел вам говорить, но вы так и так узнаете, — генерал перевел взгляд на бумаги и отошел к столу. Переложил какие-то папки из одной стопки в другую и снова поднял глаза на Дашу. — Исчез водитель Свиридовского Бескудников. Он не явился на беседу к прокурору. На работе тоже не появлялся. Лилия Свиридовская сообщила, что вчера рано утром он забегал к ней, был очень взволнован, сказал, что его вызывают к прокурору. Попросил у нее взаймы две тысячи долларов и ушел.

— И она просто так дала ему эти две тысячи и ни о чем не спросила?

— Об этом она нам не поведала. Ограничилась только тем, что я вам рассказал. Дома, по словам матери, Бескудников не ночевал, но перед приходом оперативников к ней забегал незнакомый молодой человек и передал ей пятьсот долларов от Дмитрия. Как он сказал: «На расходы, пока Митяй будет в командировке». Мы проверили, никто Бескудникова в командировку не направлял.

— Митя замешан в убийстве Павла Аркадьевича? — Даша побелела и прижала ладонь к губам. — Этого не может быть! Паша его из такой грязи вытащил, из такого дерьма!

— Бескудников мог исчезнуть по другой причине, не связанной с убийством Свиридовского. Вы знаете, он имеет судимость за разбой, поэтому мы, на всякий случай, проверяем его связи. Да, скажу вам, Лилия Свиридовская очень активно боролась за ваше освобождение. До губернатора дошла…

— Получается, я ей обязана? — поразилась Даша.

— Своим освобождением вы обязаны закону, — ответил Полевой, — по правде, не одна Свиридовская ратовала за ваше освобождение. Губернатор, федеральный инспектор и ряд депутатов законодательного собрания просили отпустить вас под подписку о невыезде, а кое-кто предлагал заплатить за вас залог в тысяч этак сто долларов.

— Господи? Кто такой? — изумилась Даша. — Откуда взялся этот доброхот?

— Кругляков по кличке Дымарь. Один из наших криминальных авторитетов. Оказывается, вы теперь в почете у этой публики, Дарья Витальевна! — Генерал усмехнулся и пристально посмотрел на Дашу. — Тем не менее вам придется на время исчезнуть. В гостинице оставаться небезопасно, поэтому подумайте, у кого вы могли бы пока пожить.

— Завтра хоронят Пашу, — сказала тихо Даша, — я хочу попрощаться с ним. Непременно! Я уже говорила об этом.

— Наши сотрудники в штатском будут присутствовать на похоронах. Соседи, без всякого сомнения, тоже. — Генерал едва заметно кивнул в сторону окна, за которым виднелся угол серого здания управления ФСБ. — Вы будете под надежной защитой, но прошу ни в какие авантюры не лезть, в чужие машины не садиться, с незнакомыми людьми разговор не заводить.

— Василий Иванович, мне не пять лет и даже не восемь, чтоб выслушивать подобные советы, — обиделась Даша. — Кое-что я соображаю…

— Все соображают, — улыбнулся генерал, — и попадают в заложники или становятся жертвой насилия. Человеческая психология такова: мы не верим, что именно мы попадемся на удочку негодяев — насильников, мошенников, убийц. И попадаемся, как олухи царя небесного.

— Это еще раз подтверждает простую истину, что чужой опыт ничему не учит. Мы знаем, но не учитываем. В этом вся беда!

— Дарья Витальевна, вы так и не ответили мне, вам есть где укрыться на время? Это слишком важно, чтобы подходить к такому делу несерьезно.

— Вы и вправду считаете, что мне угрожает опасность?

— Неужели непонятно? — рассердился вдруг генерал. — Я не имею права посвящать вас в ход расследования. Но если я говорю, что вам надо спрятаться, значит, надо. И если вы сами не найдете укрытие, его найдем мы. Тогда это будет походить на домашний арест. Впрочем, даже если вы его отыщете сами, мы еще посмотрим, насколько оно соответствует требованиям безопасности.

— Ужас! — Даша всплеснула руками. — Вы меня основательно напугали. Пожалуй, я действительно затаюсь, как мышь в норке. Только скажите, вы всех свидетелей так оберегаете?

— Да, особо важных! К тому же вы — человек известный. В какой-то степени достояние нации. Мы должны беречь вас как зеницу ока.

— Вот именно, в какой-то степени, — усмехнулась она. — Мне, думаю, повезло. На других бедолаг у вас вряд ли хватает финансов.

— Согласен, не хватает, но, учтите, у нас не каждый день убивают таких людей, как Павел Аркадьевич, поэтому силы и деньги задействованы немалые. Надо будет, внешность изменим. Это предусмотрено законом.

— Ну, вот этого как раз не надо! — возмутилась Даша. — На это я не пойду. Мое лицо меня устраивает.

— Я же сказал, в крайнем случае, — добродушно улыбнулся генерал. — Но сейчас мы все-таки предпримем кое-какие меры, чтобы максимально снизить опасность при вашем посещении гостиницы. Оперативники ждут вас с нетерпением. Им необходимо полностью восстановить картину попытки неизвестного проникнуть в ваш номер.

— Позвольте, я позвоню Гусевым, возможно, я остановлюсь у них. — Даша протянула руку, и генерал положил трубку на ее ладонь.

Честно сказать, это не лучший вариант, Дарья Витальевна, — сказал он мягко. — К Гусеву у нас много вопросов, к тому же он близкий приятель Макарова…

— Так это все-таки Макаров? — Даша вскинула голову. — Он оказался у банка не случайно?

— Пока нет ни одного человека, кроме вас, естественно, который подтвердил бы, что Макаров в тот день вернулся в Краснокаменск. Гусев ничего об этом не знает или знает, но помалкивает.

— Ну так спросите Макарова, есть ли у него алиби на момент убийства! — Даша с негодованием посмотрела на Полевого.

— Дарья Витальевна, больше ни слова, — покачал головой Полевой. — Я и так слишком много сказал. Прошу только, причем настоятельно, не болтайте о том, что видели Макарова у банка. Тем более с Гусевыми, и, повторяю, я не рекомендую останавливаться у них.

— Хорошо, но я уже набрала Татьянин номер и должна поговорить с ней, — сказала Даша.

Татьянин голос звучал встревоженно.

— Алло, Даша, ты где потерялась? Такие дела, а ты словно сквозь землю провалилась. Мишу утром забрали…

— Забрали? Арестовали, что ли? — Даша выразительно посмотрела на генерала. — Зачем его надо было забирать?

— Да нет, я неправильно выразилась, — с досадой в голосе исправилась Татьяна. — Его вызвали к прокурору на допрос. Ты не слышала, что там с Олялей стряслось?

У Даши перехватило горло, настолько спокойно и буднично прозвучал Танькин вопрос.

— Ты не знаешь? — почти выкрикнула Даша. — Не знаешь? Ты что, Татьяна, за дуру меня держишь?

— Ты чего взбеленилась? — в свою очередь рассердилась Татьяна. — Мишке позвонили ночью. Разговаривал он на кухне. Мне же именно так и сказал, с Олялей что-то стряслось, поэтому его вызывают в прокуратуру!

— Вы оба дураки или прикидываетесь? — и вовсе рассвирепела Даша. — Гриша сгорел! Сгорел, понимаешь? Его нет! Он в морге! А вы — стряслось] Не может быть! — Татьяна, похоже, растерялась. — Выходит, Миша скрыл от меня? Не хотел расстраивать…

— Это уже ваши проблемы, — произнесла устало Даша и спросила: — Что теперь делать, Таня, ума не приложу?

— А ты откуда звонишь? — осведомилась Татьяна.

— Из гостиницы, — соврала Даша. — Но здесь опасно оставаться. Сегодня ночью меня тоже чуть было не убили.

— О боже! — вскрикнула Татьяна. — Тебя-то за что? Кому ты нужна?

— А кому Паша нужен был? Оляля? — справилась Даша.

— Ну, с Пашей ты себя не равняй! На него многие зуб точили, — вздохнула Танька. — А вот Оляля? Тут я прямо не знаю… Может, из-за денег его порешили? Он получил на днях крупный гонорар в долларах. Тысяч десять, если не двадцать… Миша об этом должен сказать прокурору. Сделка через нашу галерею оформлялась.

— Скажи, а каким образом Гришины картины вывозились за рубеж? Ведь масса разрешительных документов требуется, притом от Министерства культуры, заключение экспертов, что они не представляют художественной ценности. Как вам удавалось это проделывать? Ведь на Западе Гришины картины шли за большие деньги.

— Ты что, следователем подрабатываешь на досуге? — с заметным ехидством в голосе спросила Танька. — Ты прямо как прокурор! Только зря стараешься, я в этих делах не Копенгаген. Миша в дебри своего бизнеса меня не пускает. Но наверняка объяснит все следователю, так что не лезь не в свои дела, подруга!

— Выходит, смерть Гриши не мое дело? — поразилась Даша. — Ты в это дело советуешь мне не лезть?

— Дура ты, Богатырева, — ответила сердито Татьяна. — Я говорю, успокойся! Все, что надо, без нас раскопают, найдут и опишут! У тебя других забот нет? У меня вон дочь с внучатами вчера нарисовалась. На праздники прикатили. Мне их кормить надо, в цирк водить, на утренники… Ты сама-то не забыла, что Новый год на носу?

— Завтра Пашу хоронят, а через два дня — Гришу, — сказала Даша и, не попрощавшись с Татьяной, отключила телефон. Затем подняла мрачный взгляд на Полевого. — Вы правы, мне надо искать другое пристанище. Но, убей бог, я не знаю, куда приткнуться.

— Что ж, тогда будем думать вместе, — вздохнул Полевой, — а пока вам нужно переодеться, прежде чем ехать в гостиницу.

— Позвольте сделать еще один звонок. Щеглову, тому самому, из МЧС. Я обещала ему позвонить, но так и не сумела. Скажите только номер, конечно, если он на службе…

Алексей мгновенно взял трубку, словно ждал этого звонка. По его голосу Даша поняла: да, ждал и, похоже, уже перестал верить, что дождется.

— Дарья Витальевна, здравствуйте! — Кажется, бывший десантник даже подпрыгнул на стуле от радости, потому что голос его заметно дрогнул. — Я уже не надеялся, что вы позвоните.

— Простите, Алексей, так вышло, — неожиданно Даша почувствовала, что тоже волнуется. И радость Алексея сейчас ей скорее приятна, чем наоборот. — Я хочу вас поблагодарить за помощь. Так получилось, что у меня осталось мало друзей в этом городе. Вы дважды спасли меня, и я никогда не забуду того, что вы сделали. Большое вам спасибо! Я думаю, мы еще встретимся и поговорим. Надеюсь, я могу считать вас своим другом?

— Даша, не исчезайте, — сказал Алексей тихо и как-то устало, что ли. — Я слишком долго ждал вашего звонка. Я сейчас хочу увидеть вас, а не когда-нибудь.

— К сожалению, это невозможно. Я должна уехать в связи с последними событиями. Я тоже очень хочу вас увидеть, но, поймите, это не в моих силах.

— Я понял, — быстро сказал Алексей, — вам надо на время исчезнуть, и так, чтобы никто, кроме доверенных людей, не знал, где вы находитесь. Я правильно догадался?

— Правильно, — вздохнула Даша, — я не могу ничего вам сказать хотя бы по той причине, что сама не знаю, куда меня увезут. Я хотела остановиться у друзей, но у них свои проблемы…

— Погодите, для вас не имеет значения, где провести это время, лишь бы пресса не пронюхала?

— Если бы только пресса, — вздохнула Даша. — Если б только она…

— Понял, — быстро сказал Щеглов, — вы опять из кабинета генерала звоните? Дайте ему трубку, если он рядом.

Даша передала трубку Полевому.

— Щеглов хочет с вами поговорить.

Полевой поднял в удивлении густые брови, но трубку взял и, поздоровавшись с Алексеем, спросил:

— У тебя что, Алексей Федорович, есть конкретное предложение? — потом некоторое время слушал его, кивая головой и одобрительно хмыкая. Затем посмотрел на Дашу. — Вы знакомы с его матушкой?

— Конечно, — улыбнулась Даша, — чудесная женщина. Я ночевала в ее доме, и мы быстро нашли общий язык.

На душе у нее полегчало. Кажется, она догадалась, о каком варианте Алексей говорит с генералом. Лучшего предложения просто не могло быть. Единственное смущало, что Кирбижель довольно далеко от Краснокаменска, а ей, как ни верти, придется встречаться со следователем. Потом, завтра похороны Паши, а через два дня — Оляли… Она скрестила пальцы. Нет, нельзя думать о Грише как о мертвом, пока нет данных экспертизы…

Полевой отнял трубку от уха и прикрыл мембрану ладонью.

— Щеглов предлагает вам пересидеть суматоху в его доме в Кирбижеле. Он говорит, что его матушка от вас без ума. Как вам этот вариант?

Даше вариант откровенно понравился, но она высказала Полевому все свои соображения и опасения, в первую очередь об удаленности села от краевого центра.

— Ну, это не ваша забота, — сказал Полевой и улыбнулся. Похоже, он был откровенно рад такому решению проблемы. Хоть одна мигрень отступила от его головы, поседевшей в битвах с местным криминалом. — Дарья Витальевна согласна, — сказал он в трубку, — правда, она еще нужна нам по кое-каким делам, но часика через два-три заберешь ее до завтрашнего утра. Дома с этим проблем не будет? — И через паузу пояснил: — Мои ребята станут пасти ее на похоронах. Ты лишний раз не светись, соболезнования и все такое прочее — это, конечно, можно, но не больше. Там будет кому крутиться рядом. не мешай нам! А после мы поможем исчезнуть вам незаметно. Но смотри, — генерал улыбнулся и весело подмигнул Даше, — ты парень у нас ухажористый, чтобы никаких амуров. Дарья Витальевна человек серьезный. Романы не крутит, она их пишет.

— Василий Иванович, — произнесла Даша укоризненно, — не ставьте меня в неловкое положение. Какие амуры, о чем вы?

— Простите, — Полевой виновато склонил голову, — но живое живым, Дарья Витальевна! Жизнь, как ни верти, продолжается. Если умирать вместе со всеми, кого мы любим, то не земля была бы, а сплошное кладбище. Горе, конечно, великое, но надо жить, надо помнить, что остались те, кто нас тоже любит и ждет.

— Я понимаю, — ответила Даша и взяла трубку из рук генерала. — Алексей, я согласна, — сказала она просто. — И страшно рада, что снова увижу Марфу Артемьевну.

— А у меня для вас подарок есть от нее, от матушки. — сообщил Алексей. Он и не скрывал, что обрадован ее согласием. — Обязательно напомните о нем, если позабуду его отдать.

— Непременно напомню! — отозвалась Даша. — Подарки я люблю! — И попрощалась: — До встречи! — потом не удержалась, добавила: — Кажется, вы спасаете меня и на этот раз?

И почувствовала ответную улыбку в его голосе:

— Что поделаешь, личная служба спасения Дарьи Княгичевой. Согласитесь, это звучит гордо!

Гордо, — призналась Даша и почувствовала, что впервые за последние дни тревога отступила. На душе стало тепло и спокойно. И лишь в самой-самой глубине сознания мышкой скреблась одна и та же мысль: только бы Гриша был жив, только бы эксперты подтвердили, что на пожарище обнаружили труп другого человека. Но рассудок подсказывал, что надежды ее напрасны. И надо приготовиться принять этот удар достойно и без лишних истерик. Ей повезло, что в эти нелегкие дни рядом будет Алексей, человек, который дважды подставил ей свое плечо. Оно у него крепкое и надежное, об этом она знала из собственного опыта, равно как и то, что только собственный опыт никогда и ни в чем не подводил ее.

Глава 26

Смеркалось. К спальным районам города устремилась масса автомобилей. Но Алексей умудрялся каким-то образом проскакивать пробки и не застревать на светофорах. Первое время Даша пыталась понять, по каким улицам и в каком направлении они едут, но затем решила, что это неважно. Лишь бы скорее добраться до дома, чтобы прекратились наконец ее треклятые хождения по мукам. Она чувствовала себя выжатым лимоном, который нечаянно уронили на пол и вдобавок еще потоптали.

Она приняла более удобное положение и расслабилась, насколько это было возможно в условиях заднего сиденья подержанного «Лендровера», на котором они мчались сквозь простроченные сверкающими нитями уличных фонарей сумерки. Прошедший день напомнил ей какой-то дурной спектакль с быстрой сменой декораций, переодеваниями и длинными нудными диалогами, которые Даша опять вела с оперативниками и со следователем прокуратуры. На этот раз ею оказалась молоденькая девчонка, усталая, с синими кругами под глазами. Но дело свое она знала и дотошная была до безобразия…

Даше пришлось не только в деталях описывать, когда она заметила человека, пытавшегося проникнуть в ее номер, но и постараться вспомнить, как он выглядел (можно подумать, в тот момент она его детально разглядывала), уточнить по возможности, поднялся ли он вверх на жумарах (у нее в памяти тотчас всплыло слово «жмурики») или на руках. Даша вежливо пояснила, что в то мгновение ей показалось, что он взлетел на крыльях… И она понятия не имеет, что такое «жумары». И вообще, она с великим трудом вспомнила, что проорала, когда наставила в морду этого проходимца газовый пистолет.

Следователь недовольно дернула носом и скривилась в ответ на ее сердитые тирады, а Даша, опять же серьезно и вежливо, пообещала ей прежде очень внимательно разглядеть преступника, если, не дай бог, опять на нее нападут, и только во вторую очередь оказывать ему сопротивление…

Но сначала Дашу переодели. Привезли с вещевого склада несколько комплектов камуфляжа и с горем пополам подобрали то, из чего она, по крайней мере, не выпадала. Правда, брюки в поясе пришлось заколоть булавкой, в ремне проткнуть еще одну дырочку, чтобы затянуть его на поясе. Но даже эти ухищрения не могли скрыть, что форменная куртка шире ее в плечах не меньше, чем на два размера.

Тогда полковник Корнеев, который руководил процедурой Дашиного перевоплощения в бойца ОМОНа, посоветовал ей надеть куртку прямо на пуховик. Даша послушалась. Вдобавок ко всему ее упаковали в почти неподъемный бронежилет, так что, взглянув в зеркало, она едва не задохнулась от смеха. Омоновец получился что надо, лихой, широкоплечий и накачанный, как и положено мастеру силового захвата. Но «костюмеры» ее внешний вид одобрили, и она не стала им перечить, хотя столь нелепо никогда не выглядела и не представляла, что до подобного безобразия докатится. Впрочем, разве могла она когда-нибудь представить, что за несколько дней ей придется пережить три смерти дорогих ее сердцу людей? Она вздохнула и не стала противиться, когда на ее голову нахлобучили тяжеленный шлем с фибергласовым забралом и вручили дубинку. Автомат, правда, даже с пустым магазином, не доверили. Сказали, что лишнее. И так, дескать, сойдет.

Эта инсценировка готовилась с единственной целью: провести Дашу неузнанной через вестибюль гостиницы. По словам «режиссеров», вся процедура займет пару минут, не больше. Группа сопровождения полковника Корнеева в лице двух бойцов ОМОНа выйдет вслед за ним из машины и быстро проскочит вестибюль до лифта. Затем подъем на третий этаж, столь же мгновенный проход мимо дежурной по коридору до дверей Дашиного номера, где ее примет в свои нежные объятия оперативно-следственная группа…

И все будет тип-топ! Корнеев радостно потер ладони. Идея переодеть Дашу принадлежала ему, и, судя по веселым чертикам, прыгающим в глазах Леонида, она поняла, что этот маскарад пусть ненадолго, но скрасит серые милицейские будни.

По сути, в этой затее было много слабых моментов, которые опытный наблюдатель, если за гостиницей все-таки следили, сумел бы обнаружить мгновенно.

Во-первых, раньше Корнеев никогда не злоупотреблял охраной, тем более из бойцов ОМОНа, которые находились в ведении милиции общественной безопасности. Почти двухметрового роста, с пудовыми кулаками, он пользовался неизменным уважением у местных жуликов всех мастей. Все знали: если Леня запузырит в челюсть, мало не покажется. Правда, свои умения он напрасно не растрачивал, но если в разговоре с урками говорил вдруг: «Я тебя умоляю!», все знали: пришел конец Лениному терпению… Поэтому до «Я тебя умоляю!» доходило редко.

Во-вторых, Даша была женщиной, которую быстрому реагированию на всякие гнусные дела отродясь не учили, и это тотчас определялось по ее манере двигаться. Всего за полчаса ее пытались обучить, как правильно держать дубинку (она никогда не думала, что здесь есть свои премудрости), еще надо было освоить азы поведения охраны при выходе из машины, в вестибюле, перед лифтом и одолеть тактику грамотного движения по коридору, чтобы оградить начальство от неожиданного нападения. Правда, рядовому обывателю на подобные хитрости наплевать. Зевакам хватает одного вида громил в форме, шлемах и бронежилетах, чтобы на весь день «в зобу дыханье сперло», поэтому расчет делался на скорость передвижения и неожиданность появления в гостинице.

— Скорость, быстрота, натиск! И смотреть вперед, а не под ноги, чтобы не потерять ориентиры! — такими словами напутствовал ее Корнеев, прежде чем они загрузились в «уазик».

Подобные предосторожности казались Даше излишними, она сердилась, если мужчины хохотали, когда она демонстрировала, как будет «охранять» Корнеева, допустим, при входе в лифт. Им было забавно, а у нее пот ручьем катился по спине, и волосы под шлемом слиплись, и шиток надо было все время поднимать, чтобы стереть на лице испарину.

Несмотря на уроки, она все ж едва не растянулась на крыльце гостиницы, зацепившись тяжелым и великоватым ей берцем за ступеньку при выходе из милицейского «уазика». А влетая в лифт, врезалась в его противоположную стену шлемом, отчего кабинка наполнилась величаво-торжественным гулом, словно в пустом зале костела заиграл орган. От синяков спас фиберглас и крепкие руки второго омоновца…

Возвращались в машину они точно таким же макаром, но на этот раз без осложнений. После «уазик» долго колесил по городским улицам и закоулкам: оперативники на всякий случай проверяли, нет ли за ними наблюдения. К счастью, Дашу освободили от пуховика, бронежилета и шлема, и она смогла вздохнуть с облегчением. Наконец они выехали за город, где находилась учебно-тренировочная база МЧС, и там она, распрощавшись со своими «опекунами», пересела в машину Алексея…

* * *

Даша открыла глаза и помассировала виски пальцами, избавляясь от впечатлений прошедшего дня. Слава богу, ее мучения подошли к концу. Она неимоверно устала. И единственное, о чем сейчас мечтала, — раздеться, встать под душ и стоять под ним долго-долго, пока кожа не станет гореть огнем под горячими, насколько можно вытерпеть, струями воды. А потом окатиться пару раз ледяной водой. И тогда точно вся хандра и усталость уйдут, растворятся и сгинут в сливном отверстии ванны.

Перед ней маячив креп кий затылок Алексея. Заметив в зеркальце, что Даша открыла глаза, он расплылся в улыбке, сверкнув зубами на обветренном лице.

— Ну, как самочувствие? Оживаете помаленьку? Она улыбнулась в ответ:

— Такое впечатление, что я весь день провела в огромном полковом барабане. В него постоянно колотили колотушками, а литаврами стучали прямо по голове.

— Ничего, сейчас мы это дело поправим. У меня дома тихо. Пять шагов, и река, а на реке — остров. Зимой он скучный, одинокий, а весной — загляденье. Черемуха цветет, птицы поют… Пляж там чудесный. Везде галька, а здесь песок…

— Лето, — произнесла Даша мечтательно и снова закрыла глаза. — Скорее бы лето! Чтобы солнце, небо, горячий песок и море… Синее-синее, а белые только чайки да барашки на волнах. И пароход… — Она открыла глаза и быстро сказала: — Нет, парохода не будет. Не будет парохода… — И, не сдержавшись, почти простонала: — Господи, как я хочу проснуться, и чтобы все оказалось одним большим ночным кошмаром. Но как проснуться, как?

— Дарья Витальевна, не надо! — Алексей отнял правую руку от рулевого колеса и, протянув назад, коснулся ее плеча. — У вас стресс, это плохо! Держитесь! Завтра вам придется вытерпеть многое, и большей частью неприятное. Держитесь, если хотите выглядеть достойно.

— Я понимаю, — Даша отвела его руку. — Не отвлекайтесь, смотрите на дорогу! — И спросила: — Далеко еще?

С четверть часа, — откликнулся Алексей. — Вот на горку въедем, и там уже бывшая Пролетарская слобода, а ныне микрорайон «Солнечный». До него от центра так же далеко, как до солнца. Но сотруднику МЧС негоже нежиться на перине. Ежедневно вместе с обыкновенными российскими гражданами преодолеваю массу экстремальных ситуаций по дороге на службу. В трудностях закаляется характер спасателя и его нервы. Поэтому освободить чью-то машинку из сугроба для нас плевое дело!

Алексей продолжал что-то говорить, голос его звучал бодро и весело, но это были какие-то невзаправдашние, нарочитые и бодрость, и веселье. Казалось, Алексей не ее успокаивал, а самого себя. Однако она почти не нервничала и уже ничего не боялась, поэтому сказала без уныния:

— Прекратите хвастаться! Лучше подумайте, чем меня будете кормить? Учтите, даже в оплату за услугу за плиту я не встану. Сейчас я и яичницу не смогу приготовить. Давайте заедем в магазин и возьмем какие-нибудь полуфабрикаты. Пельмени или бифштексы…

— Обижаете, Дарья Витальевна, — рассмеялся Алексей, — плох тот спасатель, кто не спасет женщину от голода. Вы забыли учесть, что матушка у меня живет в деревне, поэтому я весьма избалован и полуфабрикаты не употребляю. Есть у меня приличная вырезка. Я вас такими отбивными угощу!

— Спасибо, а то что-то я оголодала за последние два дня.

— Потому что дело имели с милицией, а им не привыкать своих клиентов на голодном пайке держать. У нас, наоборот, сначала накорми голодного, а после уже выясняй, кто, откуда и почему вляпался в историю.

— Смотрю, вы большой патриот МЧС! — съязвила Даша. — Но вы же десантник, военный человек. Вас учили убивать, ровнять с землей, уничтожать и разрушать. А теперь вдруг перекинулись в спасатели, спасаете, кормите, одеваете, пожары тушите, развалины разбираете. Это что же получается? Бармалей превратился в дедушку Мазая?

Что-то вас не в ту степь повело, Дарья Витальевна? — Похоже, Алексею не понравился ее сарказм. — Помните слова из одного хорошего фильма, «Офицеры» называется? Есть такая профессия — Родину защищать. Я присягу один раз и навсегда давал, поэтому, где бы ни оказался, в ВДВ или МЧС, найду, чью жизнь защитить или спасти. Я не люблю высокопарных слов, но не могу молчать, когда обижают армию. Если народ не гордится своей армией, то это не народ, это — население.

— Простите, я не хотела вас обидеть, — повинилась Даша. — Это моя беда, когда устаю, то всегда вредничаю.

— Ничего, я не в обиде, — Алексей улыбнулся ей в зеркальце. — Сейчас приедем, душ примете, поужинаем, всю вашу усталость и вредность как рукой снимет.

— Алексей, я не посмела вас спросить: осложнений не будет в семье, если вы привезете меня?

— Ну, теперь об этом поздно спрашивать! — рассмеялся Алексей и повернул машину к новенькой девятиэтажке из красного кирпича. — Все уже, приехали!

Захватив Дашин пуховик и сумку, Алексей помог ей выйти из машины. Она огляделась по сторонам. Смеркалось, и во дворе, кроме нескольких фигурок подростков, снующих с клюшками по хоккейной площадке, и двух мужчин, прогуливающих в крохотном сквере собак, никого не было видно.

— Я вас сначала провожу, — сказал Алексей, — а пока вы приведете себя в порядок, ванну примете, переоденетесь, загоню машину в гараж.

Даша открыла было рот, но Алексей опередил ее и уточнил то, о чем она хотела знать в первую очередь:

— Не беспокойтесь, я живу один, так что стесняться нечего. Я вам уступлю свою спальню, сам перекантуюсь в кабинете. А завтра после похорон отвезу вас к матушке.

— Но мне надо позвонить Полевому, узнать по поводу Гриши…

— Не надо звонить, — сказал сухо Алексей и открыл перед ней металлическую дверь подъезда.

Навстречу им спускалась пожилая сухонькая женщина в спортивном костюме и с мусорным ведром в руках. Она окинула их любопытным взглядом, ведь Даша до сих пор была в форме, хотя и без тех тяжеленных прибамбасов, которые остались в «уазике», и даже притормозила в дверях, чтобы бросить еще один взгляд, теперь уже им в спину.

Алексей усмехнулся, заметив, что Даше это не понравилось.

— Не расстраивайтесь, — сказал он, нажимая на кнопку вызова лифта, — бабулька с полным ведром, а это хорошая примета.

— Вы сказали, что я не должна звонить Полевому? Вы что-то знаете? — спросила Даша, когда они вошли в лифт.

— Да, экспертиза подтвердила: погиб именно Оляля, ваш друг, Даша! Я разговаривал с Полевым после обеда, он велел передать вам свои соболезнования. — Алексей обнял ее за плечи и притянул к себе. Даша заплакала. Но он не утешал ее, только гладил ладонью по голове. А когда лифт остановился на шестом этаже, взял ее за руку и вывел из кабины, как маленькую.

— Вы не беспокойтесь, организацию похорон взяли на себя городская администрация и Союз художников, — сказал Алексей, когда они вошли в квартиру. — Согласитесь, у них гораздо больше сил и возможностей. У вас не будет необходимости лишний раз светиться, а на похороны мы съездим, это я обещаю. Уже есть распоряжение, что Павла Аркадьевича и Григория Олялю похоронят рядом на Бузулукском кладбище.

— Спасибо, — сказала Даша, хотя знала, что в таких обстоятельствах не благодарят. Подобная забота в порядке вещей по тому обычаю, который еще не стерся из памяти русского народа.

— Располагайтесь, устраивайтесь, не стесняйтесь, — Алексей распахнул перед ней дверь спальни. Вошел следом и достал из одежного шкафа мягкий стеганый халат и большое полотенце. — Возьмите, для банных дел пригодится! Шампунь, мыло, что там еще, все в ванной! Можете плескаться, сколько душа пожелает.

Он быстро вышел из комнаты. Даша осмотрелась. Спальня была не по-мужски уютной и светлой. Широкая кровать под нарядным покрывалом, большое зеркало на стене, комод, одежный шкаф, небольшой телевизор в углу, множество цветов — на подоконнике, на специальных подставках у стен — и какое-то разлапистое, размером с небольшое дерево, растение в углу в обыкновенной деревенской кадушке. Словом, спальня Даше понравилась. Но мысли вновь вернулись к Грише.

В душе она была готова к тому тяжкому известию, которое принес ей Алексей. Лялька погиб, этот удар она тоже переживет достойно, сцепив до боли зубы, но переживет. И непременно возьмет себя в руки, чтобы никто не увидел ее слабой и подавленной. Пусть знают, что ее не смять и не раздавить. Те, кто явится на похороны Паши, а затем Оляли, должны понять: да, она страдает, да, ей горько, но она не сломлена. Еще не вечер! И есть все основания не опускать голову и не пасовать перед обстоятельствами. Она выдержит и победит! Без Ржавого Рыцаря, без Паши, без Оляли, но победит обязательно, потому что они научили ее быть сильной и мужественной! Навсегда научили!

Даша подошла к окну и увидела переливающуюся множеством огней панораму Краснокаменска. Далекие горы вставали на горизонте острыми пиками, похожими на шипы мифического чудовища, стерегущего и этот город, и это небо, и все, что между ними на самом краю земли. И тогда впервые за последние дни Даша подумала, что самые страшные события в ее жизни позади. В новую жизнь, которая, несомненно, началась с порога этой комнаты, она вступает хотя и потрясенным, израненным и немного сбитым с толку, но вместе с тем абсолютно другим и, бесспорно, более сильным человеком.

* * *

Сначала она просто хотела принять душ и постирать свой вконец испачканный пуховик, но ванна у Алексея оказалась новомодной, с гидромассажем, и Даша не удержалась перед соблазном немного побаловать себя. Долго нежилась в воде, предаваясь необыкновенному чувству наслаждения от ощущения чистоты и свежести, подобного которому она давно уже не испытывала. А может, это уходили из ее души страхи и горе, утекали сквозь поры и тонули в воде опасения и тревоги, безысходная печаль об утраченной любви и потерянном счастье? Она не заметила, как задремала, и испуганно вздрогнула, когда Алексей постучал в дверь ванной:

— Даша, ау! Вы не утонули? Ужин уже на столе! Кухня у бывшего десантника оказалась не большой, но и не маленькой, чистенькой, с веселыми занавесками на окне и стильным кухонным гарнитуром.

— Славно как у вас! — похвалила Даша, располагаясь возле стола, и поинтересовалась: — Когда вы успеваете наводить порядок?

— Раз в неделю ко мне приходит женщина. Соседка, Татьяна… Делает генеральную уборку. Она — молодая мама, сидит дома с ребенком, так что деньги нужны, сами понимаете.

— Я поразилась, сколько у вас цветов! Не у всякой женщины до них руки доходят.

— Да вот на старости лет крыша поехала, — засмеялся Алексей, выкладывая на ее тарелочку весьма аппетитную отбивную и горку тушеных овощей. — С работы вернешься, поговоришь с ними, на тяготы службы пожалуешься, и на душе полегчает. Танюша их поливает, а вот кошку или собаку из-за частых командировок завести не могу. С ними гораздо больше забот. — Он посмотрел на то, как она расправляется с отбивной, и вдруг хлопнул себя по лбу: — Ну, бестолочь! У меня ведь бутылка грузинского вина имеется. Не из порошка, настоящего. Приятель на днях подарил! Он в Краснокаменске грузинский ресторанчик держит, вот и подкидывает иногда подарочки. Выпьем?

— Конечно, — улыбнулась Даша, — с превеликим удовольствием.

Вино оказалось и впрямь замечательным, и Даша не заметила, как выпила раз за разом три бокала. И съела две отбивные. А потом они пили чай с какими-то травами и медом, Даша чувствовала себя, как после хорошей парной, умиротворенной и расслабленной. Она вытирала испарину на лице полотенцем и с веселым удивлением наблюдала за Алексеем. На самом деле он оказался милым и остроумным. И Даша поняла: его прежние хамоватость и развязность всего лишь своеобразный бронежилет, за которым полковник Щеглов прятался, подобно любому из мужчин, желающему скрыть явный интерес к малознакомой женщине.

Вероятно, здесь сыграло свою роль вино, но, скорее всего, на собственной кухне Алексей чувствовал себя гораздо увереннее, чем в присутствии матери. Даше не хотелось думать, что таким способом он добивается ее расположения. Сейчас это было более чем неуместно и некстати. За весь вечер он не сказал ей ни одного комплимента и если шутил, то очень деликатно, и ухаживал тоже ненавязчиво, в пределах допустимого. И его забота была вдвойне приятна Даше, потому что Алексей не только щадил ее чувства, но и с не показным сочувствием относился к ее горю.

Даша, чтобы выказать ему свое расположение, вызвалась вымыть посуду. Но он не позволил. Тогда она взяла в руки полотенце и принялась вытирать тарелки. Алексей рассказывал ей о своей армейской службе, хохотал, вспоминая курсантские приколы, и при этом очень ловко управлялся с тарелками и чашками. Даша тоже смеялась в ответ на его шутки и просто потому, что на душе стало легче. Тоска наконец отступила, возможно, ненадолго, но все же это было лучше, чем постоянная сосущая боль под сердцем. И тут ее взгляд, как нарочно, упал на его руки, крепкие и широкие в запястье, с длинными сильными пальцами. Сердце ее снова сжалось от боли. Руки Алексея очень сильно походили на руки Паши. На те самые нежные и сильные руки, которые всего два дня назад обнимали и ласкали ее. Даша закрыла глаза и стиснула зубы, чтобы не разрыдаться.

— Что с вами? Вам плохо? — Алексей взял из ее рук тарелку и поставил в шкафчик. — Может, вам полежать?

— Нет, нет, просто голова закружилась. — Даша не призналась в истинной причине. Она подняла взгляд на Алексея и вдруг заметила паутину за его спиной. Та протянулась между двумя кухонными шкафчиками, а по ней деловито сновал черный паучок. — Паук? — поразилась Даша. — Откуда он взялся зимой?

— Сам удивляюсь, — Алексей проследил за ее взглядом. — Недавно появился. Днем исчезает, а вечером возвращается. И чем только кормится? Тараканами разве приблудными? У меня, как видите, Танюха всех повывела. Но я его не прогоняю. Матушка сама пауков не привечает, а тут говорит: «Хозяин пришел!» Примета такая есть: если паук среди зимы затеял паутину плести, к добру это, к счастью. — Алексей взял ее под руку, и Даша невольно прижалась к его теплому боку. — Я иногда наблюдаю за ним и удивляюсь, как эта паутина напоминает нашу жизнь, все переплетено и скручено. Вот, к примеру, моя ниточка, а вот ваша, а между ними перемычка, узелок, связочка… Но как легко их оборвать, правда? И как трудно восстановить!

— В большинстве случаев их, наоборот, невозможно разорвать, — вздохнула Даша и посмотрела на Алексея. — Сейчас я чувствую себя мухой, которая застряла в паутине, бьется, рвется… Но толку никакого! Без чужой помощи не освободиться, не разорвать путы.

— Не все так безнадежно, — Алексей неожиданно обнял и поцеловал ее в губы. — Позвольте, и я помогу ее разорвать!

— Нет! — Она с силой оттолкнула его и враждебно выкрикнула: — Не надо помощи! И прекратите приставать ко мне! Я ведь просила! Мне неприятны ваши поцелуи, и вообще… Как вам не стыдно? Вы обещали…

— Простите, я не хотел, — Алексей виновато улыбнулся. — Это совсем не то, что вы думаете! Простите! И забудьте! — Он быстро взглянул на часы. — Давайте посмотрим «Вести». Осталось пять минут.

Глава 27

Стараясь не смотреть друг на друга, они прошли в гостиную. Даша забралась с ногами в кресло, расположенное рядом с огромным, в четверть стены, аквариумом. Он тоже поразил ее. Даша давно хотела завести рыбок, но представила, сколько с ними будет возни, и отказалась от своей затеи. Чтобы снять напряжение, которое возникло между ними из-за злосчастного поцелуя, она достаточно миролюбиво поинтересовалась, не много ли хлопот доставляет аквариум, ведь за ним нужен специальный уход: чистить, менять воду, кормить рыбок…

Алексей пояснил, что забот, по сути, мало: раз в неделю появляется сотрудник фирмы и за определенную плату приводит все в порядок. Во время командировок рыбок кормит все та же многофункциональная Татьяна.

Даша хотела съязвить, спросив, что еще входит в служебные обязанности молодой соседки, но поняла, что это будет перебор. Вопрос был пошловатым и мог навести Алексея на мысль, что втайне она его ревнует и, того хуже, мечтает подтолкнуть к наведению более прочных мостов.

Алексей же, не подозревая о скрытых соображениях своей нечаянной гостьи, включил тем временем телевизор и устроился в кресле напротив.

Сначала шли официальные сообщения. Визит президента в Испанию… Встреча европейских министров иностранных дел в Финляндии… Очередная перепалка в Думе: Жириновский сцепился с Шандыбиным. Оба борца за народное счастье хватали друг друга за грудки и, если судить по пробивавшимся в эфир сквозь заглушку редким членораздельным выкрикам, изъяснялись отнюдь не парламентским языком…

И лишь после экскурса в международные дела комментатор перешел к событиям, которые перестали быть личным делом только Краснокаменского края. Это Даша поняла из следующего репортажа, который занял добрую треть информационной программы.

На экране пошли предваряющие кадры, запечатлевшие панораму города, затем оператор показал крупным планом усыпанный цветами участок тротуара.

— Здесь прогремел взрыв, — сообщил, появившись в кадре, корреспондент краснокаменского государственного телеканала, — который унес жизнь известного российского промышленника Павла Свиридовского, но люди до сей поры несут цветы к месту его гибели. Свиридовский имел большой авторитет в крае. В те часы, когда врачи краевой больницы боролись за жизнь Павла Аркадьевича, более трех тысяч горожан пришли на станции переливания крови, чтобы безвозмездно сдать свою кровь. Как сообщил начальник краевого УВД генерал-майор Полевой, обстановка в крае остается напряженной (на экране возникли тройки милицейских патрулей на улицах и гаишники с автоматами, проверяющие автомобили на въездах и выездах из города). В крае введены в действие оперативные планы «Вулкан» и «Вихрь-антитеррор». По нашим сведениям, захваченный на месте преступления киллер начал давать показания. Вчера задержан еще один предполагаемый участник покушения на Свиридовского. Его имя тоже пока не разглашается. Есть много версий по поводу заказчиков убийства, но сотрудники прокуратуры, которые ведут расследование очередного громкого преступления, от комментариев воздерживаются. Их можно понять, фортуна преподнесла им щедрый подарок в лице популярной российской писательницы Дарьи Княгичевой. Она не позволила бандитам скрыться, ранив киллера и его сообщника из пистолета, но для раскрытия столь громкого преступления требуется, чтобы задержанные начали давать признательные показания.

Далее комментарий пошел на фоне видеоматериала с пресс-конференции Полевого, затем замелькали кадры Дашиного выступления в популярном ток-шоу на телевидении. Причем Дашу, как и пару секунд до этого Полевого, точно номинантов на Оскар, показали крупным планом.

— А вы славно выглядите на экране, — Алексей улыбнулся, — значит, телевизионщики на вашей стороне.

Даша в удивлении посмотрела на него:

— С чего вы взяли? По-моему, использовали первый попавшийся материал. Тот, что под рукой оказался. Лишь бы физиономию продемонстрировать.

— Простите, я не хотел вас обидеть, — мгновенно повинился Алексей, — но они могли выбрать кадры, где вы выглядите неважно.

— А вам бы хотелось, чтобы я выглядела на экране плохо? — снова удивилась Даша.

— Да ни боже мой! — рассмеялся Алексей и предложил: — Давайте слушать, а то опять поссоримся.

Даша перевела взгляд на экран. Там в очередной раз демонстрировали фрагменты любительской видеосъемки, сделанной во время и сразу же после взрыва Пашиного автомобиля. Страшные клубы дыма заволокли экран, кричали люди, пронзительно выли сирены… И Даша закрыла глаза, чтобы не видеть этого кошмара. Звуки стали глуше, а голос комментатора тише. Алексей, видимо, намеренно приглушил звук. Даша снова открыла глаза. Страшные кадры исчезли. Вместо них опять показали Полевого в окружении телевизионщиков, подсовывающих ему под нос микрофоны и диктофоны. Насупившийся генерал смотрел куда-то в сторону и говорил слегка раздраженно:

— К сожалению, есть вполне обоснованные подозрения, что посредники и заказчики убийства уже предприняли серьезные меры предосторожности и обезопасили себя… — Генералу не дали закончить фразу и убрали с экрана. На смену ему появился комментатор «Вестей».

Генерал Полевой в своем интервью отделался общими фразами и на пресс-конференции тоже отвечал уклончиво и без особой конкретики. Единственное объяснение стандартно: отрабатываются разные версии и мотивы преступления. Но, по нашим сведениям, у оперативников имеется информация, что в подготовке и организации убийства Свиридовского принимал непосредственное участие заместитель директора одной из московских фирм Владислав Макаров, бывший начальник Краснокаменского краевого управления милиции. Именно с его легкой руки начальник криминальной милиции Василий Полевой возглавил краевое УВД три года назад. Макарова же перевели с повышением в Москву, где он некоторое время руководил одним из ведущих главков МВД России. Но с приходом в стены министерства нового руководства генерал Макаров быстро перешел в разряд пенсионеров и вскоре подвизался в качестве одного из руководителей посреднической фирмы «Гелиос»…

Даша, прижав ладони к губам и замирая от страха, слушала, что скажут дальше, нисколько не сомневаясь, что это будет ужасно…

— Следует заметить, — комментатор сделал паузу и выразительно посмотрел в объектив, а на экране пошли кадры похорон Арефьева и интервью Марьяша телевидению, того самого, где она пыталась поставить молодого олигарха на место, — что генерал Макаров был весьма одиозной фигурой, и его вполне справедливо обвиняли в связях с криминалом. Тем удивительнее тот факт, что Макарова частенько замечали в окружении Вадима Марьяша, нашего новоявленного экономического гения. — Губы комментатора скривила скептическая усмешка, и Даша поняла, что Вадика, воспользовавшись ситуацией, решили вовремя остановить или хотя бы слегка прижать, чтобы не зарывался в своих амбициях. — Обратите внимание на экран, — продолжал комментатор, — Вадим Марьяш беседует с Дарьей Княгичевой, в руках которой некстати для киллера оказался пистолет. А за ее спиной хорошо виден Владислав Макаров — недавняя тень олигарха и, скорее всего, советник по некоторым, можно только догадываться, каким именно, конфиденциальным делам.

На стоп-кадре голова Макарова была обведена кружком. А Даша крайне удивилась, что Пистолетов и вправду стоял за ее спиной во время того не слишком приятного диалога с Марьяшем…

— Ну, болтуны! Ну, смелые, спасу нет! Видно, и впрямь кто-то «заказал» олигарха, а то слишком резво в гору попер! — подал голос Алексей.

Но Даша никак не отреагировала на его реплику. Подавшись вперед, она не сводила глаз с экрана.

— Генерал Макаров прошел в свое время отличную школу оперативной работы и, кажется, сумел благополучно улизнуть от своих бывших коллег не только в Краснокаменске, но и в Москве. Сегодняшней ночью загорелось здание на Очаковской улице, в котором находился офис фирмы «Гелиос». В огне погиб один человек — директор фирмы Глеб Сухарев, — продолжал вещать комментатор. — По свидетельству очевидцев, заметивших под утро валившие из окон здания клубы дыма, пожар вспыхнул в кабинете директора фирмы. Одна из версий возгорания — короткое замыкание, однако напрашивается закономерный вопрос: что делал Сухарев ночью в своем офисе? Прокуратура и в этом случае хранит молчание, но, как нам стало известно, в фирме было всего три сотрудника: директор Сухарев, его зам Владислав Макаров и бухгалтер, по совместительству секретарь директора, Людмила Захарова. Накануне труп Людмилы был обнаружен в подвале дома, где бухгалтер, по другим сведениям, любовница Сухарева, проживала со своими родителями. Убийца, похоже, не слишком старался укрыть труп от посторонних глаз. Девушка была убита выстрелом в висок и брошена на ступенях ведущей в подвал лестницы. Ее труп обнаружил ранним утром дворник. Макаров же исчез. Он не появлялся дома двое суток, и родственники или не знают, или скрывают его местонахождение. Но у следствия много вопросов к бывшему генералу, поэтому если он не появится в ближайшее время, то, скорее всего, будет объявлен в федеральный розыск. Следует заметить, что это не первое исчезновение. На следующий день после гибели Павла Свиридовского пропал из города его водитель Бескудников. Есть все основания полагать, что он не погиб, а тоже находится в бегах.

— Да, после таких комментариев генерал Макаров вряд ли явится с повинной, — подал голос Алексей. — Ясно, что Сухарева и его любовницу не случайно «замочили». Сам офис тоже очень кстати сгорел, и наверняка со всеми бумагами. Теперь ищи-свищи улики!

Наш корреспондент попытался взять интервью у Вадима Марьяша, генерального директора акционерного общества «Русские Крылья», — продолжал комментатор, — но Вадим Анатольевич категорически отказался от каких-либо заявлений на камеру, потому что спешил на самолет. Сегодня в Брюсселе открывается важный экономический форум в рамках ЕЭС, на который он получил личное приглашение. Правда, господин Марьяш заверил нашего корреспондента, что искренне скорбит о смерти талантливого бизнесмена Павла Свиридовского, с которым его связывали не только деловые, но и дружеские отношения. Что же касается фирмы «Гелиос» и ее руководства, то, по словам Вадима Марьяша, это всего лишь одна из посреднических фирм, с которой «Русские Крылья» сотрудничали при осуществлении ряда коммерческих сделок. И отношения с руководством «Гелиоса» основывались только на деловом партнерстве.

Комментатор сделал паузу и опять весьма красноречиво посмотрел в объектив.

— Буквально минуту назад мы получили еще одно подтверждение тому, что убийство Свиридовского и гибель двух сотрудников фирмы «Гелиос» не первая и даже не вторая загадка для оперативников МВД и следователей прокуратуры. Выстраивается уже целая вереница смертей. Сегодня утром погиб в автомобильной катастрофе советник Вадима Марьяша Семен Райсман (на экране пошла «картинка» погрузки на эвакуатор весьма живописно искореженных останков автомобиля). Его «Мерседес» вылетел на встречную полосу скоростного шоссе недалеко от МКАД и лоб в лоб столкнулся с трейлером, перевозившим подержанные автомобили из Германии. Райсман находился за рулем и погиб на месте. Водитель трейлера отделался легкой травмой головы. Следствию предстоит выяснить, случайна ли гибель Райсмана или это чей-то злой умысел? Однако, согласитесь, череда смертей и исчезновений наталкивает на мысль, что они взаимосвязаны. В природе не бывает такого количества совпадений, если они не организованы намеренно… — Комментатор многозначительно покачал головой. — Следует заметить, что за последние годы, по сути дела, ни одно громкое преступление не имело своего логического завершения, преступники оставались безнаказанными или отделывались легким испугом. Но мы обещаем, что непременно станем информировать телезрителей о том, как будут разворачиваться дальнейшие события.

— Да, — протянул задумчиво Алексей, — кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево. Если дело дошло до Райсмана, то Марьяшу явно поджарили задницу.

— Вы считаете, что Марьяш причастен к гибели Павла? — спросила Даша.

— Я не сыщик, чтобы ответить вам однозначно, — Алексей пожал плечами, — но действительно слишком много совпадений. Смерть Свиридовского явно на руку «Русским Крыльям». Это же такая взлетная полоса освободилась, такой плацдарм! Ясно, что Свиридовский мешал не только Марьяшу. Хотя Павел Аркадьевич с тем же успехом не жаловал иностранцев. Говорят, незадолго до смерти он расплевался то ли с американцами, то ли с англичанами, которые пытались диктовать ему условия на алмазном рынке.

— Да, совпадения не случайны. И просты, как банный веник. Но я не верю в тотальные заговоры. Не хватало нам протоколов сионских мудрецов, тайных масонских сборищ и ордена розенкрейцеров… Все это чушь собачья! Это наши доморощенные российские игры!

— Даша, вы знали Макарова, — Алексей исподлобья посмотрел на нее, — как вы считаете, он действительно замешан в убийстве или это удобный повод свести счеты?

— Н-не знаю, — она отвела взгляд, — я ничего не знаю. Я могу быть субъективной… Нет, не спрашивайте меня. Я не хочу говорить на эту тему.

— Простите, я опять не подумал… — Алексей нажал на кнопку пульта и выключил телевизор. — У меня всегда так, сначала скажу, а после пойму, что в этом случае лучше промолчать.

— Почему вы спросили мое мнение о Макарове? — справилась Даша, стараясь не смотреть ему в глаза. — Как я понимаю, для вас не секрет, что нас некоторое время связывали близкие отношения?

— Не секрет, — вздохнул Алексей, — но я не это имел в виду.

— Мне все равно, что вы имели в виду, — сказала Даша устало, — но думаю, что Макарова им, — она кивнула на телевизор, — не видать теперь, как собственных ушей. Пути отступления он готовил заранее и, скорее всего, не так милиции опасается, как своих хозяев.

— Вы полагаете, он жив?

— Даже не сомневаюсь, — усмехнулась Даша, — Пистолетов — это его кличка, — пояснила она, заметив удивление на лице Алексея, — классный оперативник. Хитрый, ловкий, подозрительный, лукавый и вместе с тем крайне обаятельный тип. Тертый, битый, шилом бритый — его любимая присказка. Думаю, он уже за границей. И Маргариту — мать его детей — зря терзают. Об этом лучше спросить Светку, его любовницу, если, конечно, они не смылись за рубеж на пару.

— У них так далеко зашло?

— Что вы ко мне привязались? — Копившееся в душе раздражение внезапно вырвалось наружу. — Какое мне дело до их отношений? — выкрикнула Даша, и ничем не сдерживаемые слезы хлынули по щекам. — Что вы лезете со своими вопросами? Как старая сплетница! Все вам надо знать, даже то, что знать не полагается! Мне на это наплевать! Сухарев, Райсман, бухгалтер… Они для меня чужие люди! Да, они погибли! Но пусть их оплакивают родственники, друзья, женщины. У меня есть кого оплакивать! Паша, Оляля! Без них мне плохо, их я люблю! — Тяжелый тошнотворный комок подступил к горлу. Даша закашлялась и схватилась за горло. — Меня сейчас вырвет, — произнесла она с трудом и тотчас бросилась в туалет.

Никогда ей не было так плохо. Ее буквально выворачивало наизнанку, спазмы стягивали мышцы, она задыхалась, и слезы ручьем бежали по лицу. Наконец позывы к рвоте прекратились. Голова кружилась от слабости, когда она прошла сначала в ванную, а после того как прополоскала рот и умылась — на кухню. Алексей с самым несчастным видом дожидался ее там.

— Господи, Даша, — он взял ее за руку, — я не виноват. Все, что я приготовил, из свежего мяса и овощей.

— Здесь вы ни при чем, скорее всего, это нервное, от переутомления!

— А раньше у вас бывали подобные приступы? — Алексей смотрел обеспокоенно и даже взял ее за руку, словно собирался проверить частоту пульса.

— Да никогда, — Даша слабо улыбнулась в ответ, — разве только во время беременности… Но это было двадцать лет назад и… — и, еще не закончив фразу, поняла: да, она действительно самая пустоголовая и безответственная женщина на свете. Это ж как надо было сойти с ума, чтобы забыть, пусть и в угаре бесшабашной страсти, что следует предохраняться! Такие проколы простительны разве что девчонкам-малолеткам, хотя в подобных вопросах они порой подкованы гораздо лучше своих мамаш. Но она-то взрослая опытная женщина — и вдруг повела себя столь беспечно и безответственно! Просто вопреки здравому смыслу и своей обычной осторожности! Даша быстро прикинула в уме сроки, которые всякая женщина знает лучше таблицы умножения. По всем показателям она не должна забеременеть. Дни были неблагоприятными для зачатия. Но кто его знает?

Признаться, после этих шатких доводов она с трудом взяла себя в руки, утешаясь тем, что тошнота совсем не показатель беременности. Тем более прошло совсем немного времени с той ночи, которую она в последний раз провела с Пашей. Так рано токсикоз не проявляется…

Даша понимала, что эти аргументы слишком слабы, чтобы окончательно успокоиться, ведь до традиционных «женских праздников» оставалось, по ее подсчетам, два, в крайнем случае три дня. И ей придется прожить их в тревоге из-за собственной безалаберности и только потому, что она забыла выпить пару нужных в таком случае таблеток.

Она подняла глаза на Алексея, тот, видно, заметил в них легкую панику и, кажется, о чем-то догадался, потому что сказал с едва заметной улыбкой:

— Какие ваши годы, Даша! Все у вас получится, я знаю! Вы отважная, сильная женщина! И очень красивая! — Его горло сжал спазм, и он быстро отвернулся. — Я всегда искал такую женщину, как вы! Но, как видите, опоздал!

— Алеша, — Даша положила свою ладонь поверх широкой мужской, — не надо сейчас! Вы, наверно, именно тот человек, который нужен мне на самом деле. Милый, заботливый, у вас получается самое трудное: вовремя поставить меня на место… Но Паша… Он погиб… С ним я поняла, как это чудесно, когда мужчина и женщина любят друг друга взаимно! Я не хочу вас обманывать! Вы мне приятны, но и только! Простите, я не могу… — Даша закрыла лицо ладонями. — Я не могу говорить на эти темы. Мне больно, горько, обидно! Я не пойму, почему у меня отняли любовь, за какие грехи наказали?

— Даша, милая, — Алексей отнял ее руки от заплаканного лица и вручил носовой платок: — Возьмите. Это матушкин подарок.

Даша взяла в руки кусочек шелка, развернула его и почувствовала, что стремительно, до свиста в ушах летит куда-то вниз, при этом сердце бьется где-то в горле и уже нечем дышать…

Но потеря сознания, скорее всего, была мгновенной. Правда, Алексей успел заметить, как побледнело ее лицо и неестественно быстро сузились зрачки. Даша уставилась на платок и развернула его дрожащими от ужаса пальцами. Три короны и голубка. Платок Александры… Господи, такое совпадение просто нереально, абсурдно и более чем нелепо!

— От-ткуда он у вас? — прошептала она, чувствуя, что ее начинает колотить нервная дрожь. — Этот платок… Я его недавно видела во сне… В ту ночь, когда вы спасли меня…

— Во сне? — изумился Алексей. — Но это невозможно! Матушка хранила его в шкатулке и никому не показывала. Я сам о нем узнал совсем недавно, тем утром, когда вы уехали на похороны Арефьева. Дело в том, что мой прапрадед, не удивляйтесь, был палачом, и этот платок ему якобы подарила девушка, которую отправили на виселицу за какое-то преступление против власти. Кажется, она состояла в «Народной воле»…

— Ее не казнили, ее помиловали в последний момент. Я видела это во сне. — Даша продолжала рассматривать платок.

Нет, она не могла ошибиться. Оба платка, и тот, из сна, и этот, который она наяву держала в своих руках, были абсолютно идентичны. Потом, палач, виселица, «Народная воля». Опять совпадения, и, кажется, совсем не случайные… Она подняла взгляд на Алексея.

— Знаете, я никогда не верила в переселение душ и в россказни, что человек проживает несколько жизней и якобы в каждой последующей стремится достичь того, чего не сумел добиться в предыдущих. Но теперь я думаю, видимо, в этом есть определенный смысл. Марфа Артемьевна нагадала мне, что у меня три дороги, три жизни. Верно, и в снах, которые я видела в последнее время, мне попытались подсказать, что в прошлом я сильно грешила, в грош не ценила людскую жизнь, за то и поплатилась сегодня… Сполна… И это не чужие грехи, это мои грехи… — Она вздохнула и перевела взгляд на икону Николая Чудотворца, которая висела на стене кухни рядом с окном. — Теперь я понимаю, почему я стала писать! Писатель обречен на одиночество. Если он склонен создать что-то стоящее, он должен отказывать себе во всем, забыть про соблазны и радости, про свои личные чувства и переживания. Только страданиями и одиночеством я могу искупить свои грехи. И надеюсь, я их искупила. — Даша прижала платок к глазам. От него шел слабый запах тлена… — Ваш платок не зря появился. Возможно, это снова подсказка. Во сне великая княгиня подала платок той, которая ее чуть было не застрелила, со словами: «Утрите ей лицо, оно у нее в крови!» А после эта девушка бросила платок палачу. «Утрись!» — выкрикнула она, потому что палач плакал навзрыд. Я не думаю, что его слезы были притворными, иначе платок не сохранился бы до наших дней. — Даша виновато улыбнулась. — Простите, что так сумбурно говорю. Все это, по крайней мере, странно! Я никогда не увлекалась мистикой, но сейчас готова поверить, что все в нашем мире действительно взаимосвязано, совсем как в той паутине, — она кивнула в сторону кухонного шкафчика, где паучок уже не сновал торопливо, а, притаившись в углу своей сети, караулил ужин, и, кажется, напрасно. — Только кто тот паук? Кто так искусно сплетает наши судьбы и решает, кого избрать жертвой, а кого палачом? Это страшно, несправедливо, но мы губим себя и своих близких, порой даже не замечая. Мы поступаем как палачи, при этом считаем себя жертвами. И не понимаем, почему непоправимое горе настигает нас зачастую в минуты наивысшего счастья или успеха! Или нам показывают, что равновесие не должно нарушаться? Нельзя быть абсолютно счастливым? Ведь абсолютно счастливы только идиоты. И за грехи, которые ты совершил в прошлом, неважно, в шкуре ли благородной дамы или юной фанатички-революционерки, все равно рано или поздно придется отвечать, и если не сейчас, то в будущем своем воплощении…

— Даша-а! — Алексей поднялся из-за стола. — Вам пора ложиться спать. Завтра вы непременно расскажете мне о своих снах. Но сейчас уже поздно. Вам нужно отдохнуть.

— Я их рассказывала Оляле, — Даша печально улыбнулась. — Он сказал, что мои сны — отображение скрытых комплексов. Но я никак не думала, что в них есть другой, скрытый смысл. И, если бы вашей матушке не пришло в голову отдать мне этот платок, вполне возможно, я про эти сны и не вспомнила бы.

Признаюсь, я хочу узнать о них подробнее, — Алексей уперся костяшками пальцев в столешницу и исподлобья посмотрел на Дашу. — Я прагматик и не склонен верить в перевоплощения и переселение душ. Но скажу вам одно определенно: вы — не жертва и, конечно же, не палач! Вы — писатель, очень своеобразный и талантливый, который любит своих читателей и пытается спасти, уберечь их от грязных соблазнов. Вы та же служба спасения, но спасаете не тело, а душу. А это гораздо сложнее, чем просто извлечь человека из-под обломков, обогреть, накормить его… — Алексей продолжал говорить, а Даша смотрела на него и не могла поверить своим глазам. А может, это снова разыгралось ее воображение. Перед ней как наяву предстала вдруг Марфа с чайной чашечкой в руках. Даша даже голос ее услышала:

— На донышко посмотри.

Даша вгляделась в разводы кофейной гущи. Там очень ясно просматривалась фигура то ли человека, то ли застывшего в прыжке льва, только без обычной для него гривы.

— А это кто?

— Тот человек, что по жизни твой, по судьбе, — вздохнула Марфа. — Встретишь, не упускай! Иначе вся жизнь пойдет наперекосяк, что у тебя, что у него!

Даша не могла ошибиться. Алексей стоял сейчас в той самой позе, слегка пригнув голову и ухватившись руками за края столешницы, в позе готового к прыжку льва. Это продолжалось пару секунд, не больше. Алексей выпрямился, и наваждение исчезло. Но Даше хватило этих коротких мгновений, чтобы понять: нет, эта встреча тоже не случайна. И наверняка жизнь не закончится завтра, ведь не зря именно Алексей Щеглов то и дело подставляет ей свое плечо…

Глава 28

Через два с половиной года…

Солнце давно заглядывало в окна, но Даша никак не могла себя заставить подняться с постели и задернуть шторы. Самолет прилетел в Краснокаменск в пять утра. В Питере в это время был час ночи. Павлик капризничал, не слезал с рук, а после заснул в такси и не проснулся, когда они раздевали его и укладывали в постель.

Припекало все сильнее, и Даша не выдержала:

— Алеша, — она повернулась на бок и протянула руку, но соседняя подушка была пуста. Тогда она открыла глаза и посмотрела на часы. Десять утра… Вот же неугомонный! Она вздохнула. И чего ему не спится? Но подумала, что мужу наверняка хочется поговорить с матерью, ведь они долго не виделись. Перед тем как лечь спать, они едва перебросились с Марфой Артемьевной десятком фраз, потому что падали с ног от усталости.

Накануне Даша тоже изрядно перенервничала. Алексей, который обещал приехать раньше, не появлялся и не сообщал о причине задержки вплоть до самого критического момента, когда она уже решила, что полетит на открытие музея Арефьева одна. Но позвонил помощник Алексея и попросил ее не волноваться. Дескать, Алексей Федорович уже освободился и возвращается домой. Оказалось, обвалилась новостройка в Парголове, и спасатели полдня извлекали горе-строителей из-под руин. И, конечно, ее неуемный супруг оставался на боевом посту до последнего, пока не удостоверился, что все люди спасены…

Домой он заявился усталый, в насквозь пропыленной одежде и едва успел принять душ и переодеться, как за ними пришло такси, чтобы отвезти семейство Щегловых в Пулково. До отправления самолета оставалось чуть более получаса, когда они почти на рысях подбежали к стойке регистрации пассажиров на прямой рейс до Краснокаменска. Даша не стала ссориться с мужем из-за того, что заставил ее нервничать, и упрекать не стала, что могли бы доехать до аэропорта быстрее и с большим комфортом на его служебном автомобиле с проблесковым маячком. Ну не желает Алексей использовать свое служебное положение в личных целях, хоть кол на голове теши! И ругаться тут бесполезно, равно как и перевоспитывать. Впрочем, ей не привыкать. Такси? Ну и пусть такси! И на службе своей только задержался, но ведь не опоздал… Разве это первый и последний случай? Знала ведь, за кого замуж выходит! Даша улыбнулась. Количество тревог в ее жизни не убавилось, а возросло в несколько раз. Раньше она беспокоилась за маму и сыновей, теперь в ее жизни появились Павлик и Алексей…

Даша перевернулась на живот и взбила подушку. Сынишка спал в соседней комнате, его унесла к себе бабушка. Неизвестно, что думала Марфа Артемьевна, не чаявшая души в единственном внуке, но Павлик ни единой черточкой не походил ни на Дашу, ни тем более на Алексея, хотя с самого рождения носил его фамилию.

Он был круглощеким, подвижным мальчиком с широкими густыми и очень черными бровками и курчавой головкой. Когда Даша смотрела на него, то всегда весьма живо представляла себе его отца. Вероятно, Павел точно так же выглядел в детстве, правда, она не подозревала, что у него были кудрявые волосы. Короткая стрижка и много седины — таким она помнила Лайнера все недолгие годы их знакомства.

Даша прижала ладонь к горлу. — Господи! Слезы накатывали всякий раз, когда она вспоминала Павла. Поначалу ее ругали все кому не лень, за то, что она дала сыну имя погибшего отца. Нельзя, плохая примета! Но она понимала, осознавала каким-то шестым чувством, что не имеет права поступить иначе. Ушел один Паша Лайнер, а на смену ему пришел второй, пришел сын, и тоже Павел. Даша надеялась, что малыш — точное подобие своего отца, но, возможно, с небольшими поправками, которые внесли гены матери, ее гены…

Внезапно запищал сотовый, и Даша чертыхнулась про себя: опять забыла отключить телефон. Похоже, ее достали даже здесь, в Краснокаменске. Она поднесла трубку к уху и крайне удивилась, заслышав голос Корнеева.

— Даша, — сказал он виноватым голосом, — прости, что звоню! Разбудил, наверно?

— Прощаю, — отозвалась она подчеркнуто сердито, — учти, в Питере еще ночь, поэтому ночная смена дороже стоит! — И справилась: — Первым решил почтение засвидетельствовать?<